Чтение онлайн

Она вдруг закрыла глаза, словно уснула, — лишь туго натянулись белёсые бровки, выдавая напряжение. Инспектор хотел толкнуть её.

Она проснулась сама, сдёрнула белую шапочку, обнажив светлую, тоже как бы припорошённую мукой, чёлку:

— Вам нравится короткая стрижка или локоны?

— Короткая, потому что сквозь дырки в локонах видно, что у хозяйки в голове.

Она сдержанно улыбнулась, чем инспектор не преминул воспользоваться:

— Ваш директор что за мужик?

— Знаете, какая его любимая поговорка? «Не умеешь — научим, не можешь — поможем, не хочешь — заставим».

— Суров, значит.

— Это он говорит для острастки.

— Добрый, значит.

— А он никакой.

Румянец, нагнанный электрической печью, лежал на её белой коже трогательно и как бы случайно. В зрачках синих глаз мерцало что-то далёкое и не понятое инспектором.

— Катя, что такое «никакой»?

— У него ровная душа.

— То есть?

— Да равнодушный он, как сухой батон.

— За что же его все любят?

— Угождает. Прогульщиков прощает, пьяниц милует.

— И никто против него не выступал?

— Я.

— Вы?

— Только он доказал, что я не права, потому что у меня среднее образование, а у него высшее.

Катя вновь закрыла глаза, отключаясь от их разговора. Казалось, эти погружения в себя ей для чего-то нужны, поэтому инспектор пережидал их терпеливо. Впрочем, могло быть и кокетство.

— Девушкам, — она открыла глаза, — нравятся не умные, не красивые и не богатые…

— А какие? — спросил инспектор, потому что она ждала его вопроса.

— Сильные.

— У нас в уголовном розыске только сильные. Катя, хлеб горит?

— Горит.

— А директор знает?

— Ещё бы.

— Ну и что?

— А ему хоть весь завод сгори…

— Почему хлеб-то горит?

Но она уже закрыла глаза. Теперь инспектор догадался, к чему эти молчаливые перерывы, — они были нужны ей для обращения к новой мысли, как поезду нужна стрелка для перехода на другой путь.

— Объясняться друг другу в любви пошло, да?

— Почему же? — удивился инспектор.

— То же самое, что говорить друг другу, какие мы хорошие.

Он не был готов к разговору о любви, хотя инспектор уголовного розыска должен быть готов к любым разговорам.

— Катя, лучше объясняться в любви, чем в ненависти. Так почему горит хлеб?

— Это знает только один человек.

— Кто же?

— Главный механик.

— А он при чём?

— Механизмы-то его.

Ресницы предвещающе вздрогнули.

— Катя, подождите закрывать глаза…

— Думаете, что не хватает мужчин?

Инспектор думал только об одном мужчине, о преступнике. Видимо, затеянный им на чаепитии разговор девушек растревожил.

— Катя, договоримся так… Кончив дело с этим хлебом, мы специально приедем для задушевных бесед.

— Мужчин хватает, но нет с ними равенства.

— Ну, теперь-то женщины равны так, что дальше некуда.

— Какое же это равенство, если женщина не может ухаживать, объясняться в любви и делать предложения?

— И слава богу, — буркнул инспектор. — А куда девался весь горелый хлеб?

Но он не успел — веки покойно смежились. Её вопрос зрел долго. Инспектор зевнул, предчувствуя разговор о душевной близости или вечной разлуке.

Она вдруг открыла глаза, взяла его за руку и тихо спросила, окончательно проснувшись:

— Вам нравятся блондинки или брюнетки?

Инспектор тронул прядку её волос:

— Блондинки.

— С тёмными глазами или с голубыми?

Он заглянул в её глаза:

— С голубыми.

— Худенькие или полненькие?

Петельников отступил на шаг, окидывая её фигурку весёлым взглядом.

— Средненькие.

— С ямочками на щеках или без?

Он состроил рожу, отчего Катя улыбнулась.

— С ямочками.

— А я во вкусе мужчин? — совсем беззвучно спросила она.

— Нет вопроса, — понизил голос и он.

— Идёмте со мной.

— Куда?

— В подвал.

Можно тонко разбираться в искусстве, играть на ударнике или петь соло; можно знать языки, историю религии и тайны микромира; можно писать книги, диссертации и докладные записки; можно быть сведущим в икебане, дышать по системе йогов и завтракать шведскими бутербродами… Всё это можно знать, понимать и уметь — и быть мещанином. Если не знать, как растёт хлеб и как он даётся народу.

Рябинин не пошёл обедать. Он знал, что Петельников своё дело сделал — разыскал водителя и хлебозавод; знал, что сейчас инспектор поехал туда говорить с этой Катей Еланцевой… И всё-таки осадок, неприятный и ненужный, от разговора остался. Может быть, оттого, что этот спор вышел с другом.

В дверь молодцевато постучали. Леденцов ступил в кабинет, как на плац:

— Прибыл в ваше распоряжение, Сергей Георгиевич!

— Садись…

У Рябинина пока не было распоряжений, не было плана расследования и почему-то не было сил собраться с мыслями. Неужели от спора?

— Хочу, Сергей Георгиевич, поступить на заочное отделение юридического факультета, — поделился инспектор.

— Решение хорошее, — рассеянно согласился Рябинин.

— С иностранным языком у меня неважно.

— Поднажми.

— Со временем плоховато.

— Подсоберись.

Секретарша принесла свежую почту. Рябинин стал нехотя просматривать справки, характеристики, отношения, копии приказов… Его взгляд задел конверт, выглядевший старомодно, словно это письмо пролежало на почте лет сорок: доплатное, без марки, писанное химическим карандашом, крупными ползущими буквами. Он вытащил тетрадный листок, разрисованный такими же буквами.