Чтение онлайн

На душе Комлева, под тонкой переливчатой пленкой приятного послевкусия от знакомства с обольстительным майором Браун-Железновой, бушевали черные воды тоски и тревоги.

23 августа 2622 г.

Фрегат «Ретивый»

Район архонтессы ягну, система Макран

В сравнении со многими своими соседками, планеты и прочие небесные спутники двойной звезды Макран являли собой компактную систему.

Орбита последней планеты проходила примерно там, где в Солнечной системе расположен Сатурн.

Соответственно, если поддерживать эту домашнюю аналогию, архонтесса ягну квартировала в районе Урана. А границы Х-блокады проходили, как полагало большинство экспертов «Периэксона», примерно через афелий Плутона.

Итак, архонтесса…

Часомерский был вынужден выбирать между двумя различными философиями сближения с ней. Из каждой философии вытекала своя тактика.

Первый вариант, Часомерский для себя назвал его «Выстрел в упор», заключался вот в чем. «Ретивый» совершает Х-прыжок вплотную к архонтессе. «Вплотную» – это двадцать тысяч километров. Затем фрегат включает маршевые двигатели, начинает разгон, подходит к архонтессе ближе… При этом расчеты показывали, что мимо архонтессы фрегат пройдет с достаточно умеренной скоростью восемь—десять километров в секунду.

«Барин в троечке промчался» – так Часомерский назвал второй вариант.

Он был значительно более опасным с точки зрения навигации. Но зато позволял надеяться на уклонение от зенитного огня ягну. Изюминкой этого второго было увеличение разгонной дистанции. Для этого «Ретивый» требовалось вывести из Х-матрицы в пять раз дальше, чем в варианте «Выстрел в упор».

Прогрев Х-двигателей и рутинные маневры по выходу на разгонный трек предоставили Часомерскому лишь двенадцать минут на раздумья.

Но Часомерский в тот день соображал быстро.

Он выбрал за три минуты сорок секунд: вариант два.

После чего приказал по внутрикорабельной трансляции:

– Всем товарищам из отдела «Периэксон» и свободным от вахты членам экипажа фрегата приказываю занять амортизированные кресла и перевести их в противоперегрузочный режим. Специально для «Периэксона»: амортизированные кресла имеют маркировку в виде красной буквы «Г» на подголовнике.

Комлев осмотрел свое кресло: буква, к счастью, на нем имелась. Он щелкнул тумблером. Кресло подалось назад, вынырнули держатели для ног, раздвинулись подлокотники. Сидеть стало совсем неудобно – Комлев всегда чувствовал себя в таких креслах лабораторной крысой, которую пытливый, с изрядным диоптрием студент распинает перед учебным вскрытием.

– Застегнуть гермокостюмы, надеть шлемы! – прозвучал следующий приказ. – Старшим в отсеках проследить за исполнением приказа, доложить на ГКП!

Через пару минут после доклада из отсеков Часомерский отдал последние распоряжения:

– Провести замену атмосферы! Герметизировать отсеки! По фрегату объявляется боевая тревога!

От зуммеров боевой тревоги у Комлева, еще со времен звездоплавательного училища, сладко ныло в подвздошье. Некое обновление в душе обещали эти звуки. Когда оно наступит – это обновление, – Комлев точно не знал. Может быть, его, как лавину, стронет прямое попадание позитронного заряда ягну через каких-то две минуты. А может, оно погодит и наступит лишь спустя часы и дни… Но прежним он уже не останется, нет.

Разгон.

Х-переход.

Доклады из отсеков:

– Есть контакт с архонтессой!

– Трещина в люксогеновом дюаре левого Х-двигателя!

– Тяга на маршевые!

– Импульс на маневровые!

«Началось… – удовлетворенно подумал Комлев сквозь отступающий сизый морок Х-матрицы. – Только что там у них с дюаром? Неужели действительно лопнул?»

Не теряя ни секунды, Часомерский сориентировал «Ретивый» на архонтессу.

Штурман Рязанский произвел прокладку гладкого параболического курса с учетом убегания архонтессы ягну по орбите.

Открылись пусковые шахты зенитных ракет. Зажужжали сервоприводы артиллерийских башен. В носовом торпедном погребе, куда еще на Певеке с превеликими усилиями затолкали гроб спин-резонансного сканера, группа технарей подала на аппарат высокое напряжение.

– Первый каскад мощности маршевых!

– Второй каскад, третий!

Девять хризолиновых дюз с субрелятивистскими скоростями вышвырнули факелы раскаленной плазмы. Фрегат понесся вперед.

Меньше минуты потребовалось операторам систем слежения, чтобы захватить архонтессу ягну тремя метровыми объективами и подстроить систему автофокусировки. После этого отфильтрованный и доработанный парсером видеопоток был передан на мониторы ГКП.

Комлев уже видел фотографии архонтессы, но те были довольно паршивенькие и поразить его траченное жизнью воображение не смогли. А вот сейчас, вживую…

Комлев поежился. Ему вдруг вспомнилось, когда его младшая дочь Леся была розовощекой ясельной крохой, она называла все, что будило в ней страх, «бабаем». А если «это» имело ярко выраженные женские черты (сюда относились и мультяшные ведьмы, и грудастые скифские бабы из Музея Природы), она говорила «бабайка».

Архонтесса была настоящей «бабайкой».

Имея простую, эмоционально нейтральную геометрию – почти правильный октаэдр, – архонтесса при этом что-то очень нехорошее проделывала с отраженным светом и даже с самим пространством вокруг себя. Ее поверхность давала тревожный чугунно-серый отлив. А звезды, что виднелись близ ее кромки, дрожали словно бы в злом, упругом мареве.

Операторы поигрались с увеличением телескопов, стремясь вычленить нерегулярные элементы архитектуры этого грандиозного инопланетного корабля.

Нахмурив брови, Комлев рассматривал глубокие каналы, опоясывающие архонтессу по ребрам октаэдра. Сеть куда более узких и мелких борозд покрывала треугольные грани архонтессы, формируя тошнотворно повторяющийся узор, который сообщал любознательному человеческому глазу уныние и страх…

«Хоть бы скорее ее грохнули уже, мерзость эту…» – добела сжав пальцы в кулаки, подумал Комлев.

– Скорость сто! – звонко отрапортовал штурман Рязанский.

– Хорошо, Сережа, – удовлетворенно отозвался Часомерский. – Что там с коррекциями, определился?

– Определился… Дам первую через полминуты!

«Скорость – сто? – рассеянно подумал Комлев. – Сто… Сто километров в секунду?! И тягу не убирают?! По-прежнему семь g?!»

Комлев знал, чем чревато такое длительное действие сильной перегрузки. И ему было уже заранее жаль своего здорового, сильного, но уже не такого молодого тела, каждая мышца которого была выращена и выхолена им с таким трудом…