Чтение онлайн

Но что мы знаем – мы-то, мы,

кто от вселенской лютой тьмы

спасался огоньком окурка,

про путь её и про судьбу? —

кто и тавром своим на лбу

гордился, как наколкой урка…

Не пившие живой воды

святей церковной бормоты

и в дружбе клятвы полупьяной,

в какую веру обращать,

мы собрались её опять,

крещённую в рубахе драной?

Возьмёмся за руки, друзья?

Бонжур, великие князья,

добро пожаловать на кухню?

И лучшего не вспомнить нам,

хоть вспоминать и стыд и срам,

а потому – расти и пухни,

иллюзия! Ты нам дала

и стол, и дом, и два крыла —

вон за спиной они, глядите! —

из занавесок на окне

московской кухни, не вполне

крахмальные, но в сносном виде —

поскольку всё же не в крови.

А пятна гнева и любви,

чернил и водки – очень просто

свести… А там – ещё не раз

те крылья приподнимут нас

до человеческого роста.

…и опять звенит

средь ночной пустоты.

– Кто говорит?

– Ты…

Не мечтал к тридцати семи

перед Богом и перед людьми

козырять своим пораженьем?

А придётся, видать, браток!

…Помнишь, как голосил гудок

заводской по ночам блаженным?

И шептал ты: – Боже, прости! —

И желал всех ближних спасти,

а далёким помочь, прославясь…

Что ж, теперь подводи итог:

для себя самого не смог

ни любовь застолбить, ни зависть.

Только те, кто тебя любил

лишь за то, что сопливым был,

до сих пор твоей жизни рады.

Даже им не помог ничем.

…Как весной ликовал ручей

возле прадедовой ограды!

Впрочем, так и всегда, – сказал

тот, кто голой строкой связал

хрип предсмертный с родами века, —

посреди рокового пути…

Так гордись же, что ты – почти

слепок среднего человека!

Не тебя одного листы

ограждали от пустоты,

но и всем маеты хватало,

чтобы лунное молоко

веки склеивало легко

и пустоты переполняло…

– Это было, может быть, лучшее,

для тебя уж, во всяком случае…

Нас качало с тобой, качало…

Здесь можно было бы обойтись без комментариев. В конце концов, у каждого в жизни были свои «Толик, Юрка, Андрюшка, Пашка». Но дело в том, что через десять лет после публикации этой поэмы, один из её героев – Ю. Щ. (Юрка) – навсегда вошёл в историю России.

Он стал журналистом-расследователем ещё в СССР – чуть ли не основоположником в нашей стране этого опасного жанра.

Юрий Щекочихин много лет ходил по острию ножа. Но только весной 2003-го сказал автору, что ему снова стало страшно (а в первый раз – однажды в 1990-х). Именно в это время его травили – не фигурально, буквально.

Умерев от страшного и редкого яда в пятьдесят три года, он казался в гробу восьмидесятилетним старцем – волосы вылезли, кожа стала «шагреневой». Такой яд есть только у немногих силовых структур. А давать его мог кто-то из сотрапезников. Конечно – не из близких друзей, упомянутых в поэме. Но Юра тогда уже в третий раз был депутатом Госдумы (от «Яблока»), и круг его общения стал ещё шире, чем прежде. Хотя и раньше в его однокомнатной квартирке в Очакове встречались спартаковский фанат и милицейский полковник, знаменитый актёр и хиппи из Архангельска…

В то время, когда Щекоча (так его все называли) целенаправленно убивали, он занимался двумя страшными по масштабам украденного коррупционными делами. К обоим имели отношение госчиновники высочайшего уровня.

И Юру убили. Так что строчка «Все живы, здоровы, спасительно одиноки» сейчас уже не соответствует истине.

Что касается остальных героев поэмы, со всеми, кроме, увы, ещё одного – Александра Аронова, всё слава богу. Среди них есть и знаменитые люди: «Евгений, парадоксов друг» – поэт Евгений Рейн, «художник Боба» – испытавший на себе гнев Хрущёва, а потом (когда Никита Сергеевич был на пенсии) подружившийся с ним художник Борис Жутовский, «янтарной Балтики гроссмейстер» – вице-чемпион мира чуть ли не по всем существующим видам шашек Владимир Вигман.

Александр Аронов – прекрасный недооценённый поэт, феерический собеседник и великодушный человек, с виду похожий на белого негра. Песню на его стихи «Если у вас нет собаки…» каждый Новый год слышит вся страна, пересматривающая «Иронию судьбы», а его строчка «Остановиться, оглянуться» стала не только названием культового когда-то романа о журналистах Леонида Жуховицкого, но и бесчисленных статей… Так вот, он после одного уже перенесённого инсульта умер у телевизора, который смотрел, чтобы написать свою очередную колонку для «МК».

Остальные, к счастью, живы. И всех их автор считает братьями. Так что слово «брат», встречающееся в его поэмах, собирательное. Но иногда и очень конкретное.

Так же собирательно, а иногда очень конкретно надо воспринимать и героиню по имени Она (или Ты).

Всё действие поэмы «В том же составе» относится к семидесятым-восьмидесятым годам ХХ века. А окончательное крушение кухонной Москвы произошло позже – в девяностых, вместе с СССР… Собственно, в последний год восьмидесятых – в 1990-м, в сентябре, автор накаркал крах «Союза нерушимого», когда написал свой «Дилижанс» (см. следующую главу).