Чтение онлайн

— Это мачо? [27] — спросил я сопровождавшего меня эквадорца.

— Да, сеньор, это мачо.

Я измерил дерево на глаз. Оно очень подошло бы для центрального бревна моего плота. Мне сказали, что на территории гасиенды можно найти и без особых трудностей вывезти оттуда семь или восемь таких деревьев.

Разглядывая дерево, я обошел вокруг него. Потом положил руку на гладкий ствол; его приятно было трогать — кора была прохладная и крепкая.

— Мы совершим путешествие, старина, — произнес я шепотом, — непременно совершим.

И я представил себе широкий простор Тихого океана.

При помощи лианы туземец стал измерять окружность дерева.

— Сделай на нем метку, амиго [28], оно как раз нужной величины.

Он взял мачете и сделал две глубокие зарубки на стволе.

Затем мы отправились дальше, и нам удалось разыскать и пометить еще семь деревьев. Мне нужен был лишний ствол на случай, если один из них будет поврежден или затерян во время сплава. Наконец-то кончились поиски! На следующее утро я подписал договор с одним жителем Кеведо на порубку помеченных мною деревьев и доставку их в течение десяти дней на берег Паланки в районе Кеведо, за что обязался уплатить ему по тысяче сукров (около двадцати долларов) за каждое дерево.

В тот же день подрядчик послал своих мачетерос [29] в джунгли, чтобы прорубить для волов дорогу к деревьям.

Дня через два трое лесорубов стояли с топорами перед первым помеченным мною деревом. Сидевший на его вершине большой белый какаду, пронзительно вскрикнув, улетел; его белые крылья блеснули на солнце.

— Дурное предзнаменование, — проговорил один из лесорубов.

— Все предзнаменования хороши, — возразил я и взял у него топор.

Лезвие вонзилось в мягкую древесину по самую рукоятку, и мне стоило немалых усилий вытащить его. Затем лесорубы заменили меня, начав рубить дерево с двух сторон.

Вскоре ствол был подрублен. Сохраняя равновесие, дерево упало не сразу. Лесорубы отошли на безопасное место, выжидая, пока порыв ветра повалит его. Из глубоких зарубок вытекал сок.

— Пошло!

Дерево слегка, еле заметно качнулось. В тот же миг мне показалось, что я услышал тяжелый странный и душераздирающий вздох, идущий из-под земли, от его корней.

Затем дерево начало падать, описывая широкую дугу, набирая скорость и ломая небольшие деревья; оно валилось, издавая какой-то жуткий звук, разрывая последние связи с комлем и обрушиваясь на землю дождем листьев и веток. Подскочив один раз, оно замерло на месте.

Семь благородных деревьев должны были пасть, чтобы осуществилась моя мечта. Для некоторых людей дерево священно. Могу ли я забыть годы, прожитые в Нью-Йорке, когда, чтобы увидеть одно — два дерева, борющихся за жизнь в пустыне большого города, я проходил целые мили по каньонам улиц; затем я направлялся в верхнюю часть города, в Центральный парк, где мне было знакомо каждое дерево.

"Семь сестричек", как я назвал деревья, из которых собирался соорудить плот, были налиты соком и чрезвычайно тяжелы; стоило огромного труда их вывезти. Три упряжки волов тянули изо всех сил, но никак не могли стронуть их с места. Животные падали в жидкую грязь, тяжело дыша. Потом вставали и тянули снова. Пока волы лежали как мертвые, мы срубали молодые деревца и, орудуя ими, как рычагами, перекатывали стволы в более удобные места. Другими деревцами мы заваливали ямы, делали из них настил, по которому и катили бревна сквозь темный зеленый туннель, прорубленный в джунглях.

Такой труд не был новостью для меня. Я работал лесорубом в Бразос-Баттоме, в Техасе, еще задолго до того, как начал бриться. Моим партнером в то время был один ирландец. Мы свозили лес, получая определенную плату за каждый акр земли и корд [30] дров. Жили мы в лесах. Работая, мы весело распевали весь день. Мы валили виргинский дуб, водяной вяз, орех, ясень, белый дуб, гикори [31] и эвкалипты.

Волы со всех сторон обступали дерево, в которое вгрызались топор и пила. Дерево, покрытое темными гирляндами испанского мха, стояло словно обреченное. Животные ждали, пока оно рухнет, чтобы полакомиться мхом. Мы сжигали ветки, листья, сучья и поленья, непрестанно вдыхая смолистый запах горящего дерева, слушая, как потрескивают в огне сырые сучья; костры редко угасали. Рано утром мы закапывали в горячую золу чугунок с фасолью и солониной и миску с сухарями, а в полдень кушанье было уже сварено и аппетитно дымилось. Потом начиналось пиршество: горячие сухари, фасоль со свининой, все это залитое черной патокой, которую мы галлонами [32] покупали на ближайшем заводе.

Позже мне пришлось работать в огромных лесах, растущих по берегам реки Колумбии в штатах Вашингтон и Орегон; работал я и в Калифорнии, где большие деревья никогда не умирают своей смертью.

В 1925 году на Аляске я работал на плоту в качестве стрелового на копре, который использовали при сооружении лососевых ловушек. Целый день я простаивал на слабо связанных бревнах в открытой бухте в высоких просмоленных сапогах. Я выплясывал джигу, чтобы удержаться на покрытых пеной сталкивающихся бревнах. Упасть или поскользнуться — значило получить увечье. Вода была ледяная, так как с берегов стекали ручьи из заваленных снегом лощин. День-деньской я ходил мокрый с головы до пят, вытаскивал бревна из связок, подвязывал их и подтягивал под молот для забивания в морское дно. А когда сваи были забиты, приходили рабочие и натягивали проволочные сети на эти сваи от уровня воды до морского дна, чтобы ни один лосось не мог удрать, если попадет в ловушку.

Да, мне приходилось иметь дело с деревьями и с бревнами...

Грузовая машина один за другим перевезла бальзовые стволы в Кеведо, где их скатили с берега в реку и связали вместе. На этом плоту была построена небольшая бамбуковая каюта с тростниковой крышей, какие еще с древних времен ставят на плотах для защиты от солнца и дождя. На плот свалили пятьсот гроздей бананов, чтобы погрузить стволы в воду и укрыть их от солнца, от которого они могли потрескаться. Трое моих помощников — бальсерос — отправились на этом сооружении вниз по реке, чтобы проделать двухсотмильный путь до Гуаякиля. Они управляли плотом при помощи двух больших весел, установленных на носу и на корме; это не легкая работа, так как водный путь изобилует поворотами, теснинами и мелями. Для прогона плота требовалось четыре — пять дней.

Проводив их, я тотчас же вылетел в Гуаякиль. Мои бревна были доставлены по реке в Гуаякиль, к лесопильному заводу, владелец которого разрешил мне строить плот на принадлежащей ему территории. Наконец я мог приступить к постройке.

Было уже 2 апреля, прошло почти три месяца с тех пор, как я прибыл в Эквадор.

— Приступим к делу, друзья, — сказал я трем эквадорцам, которых выбрал себе в помощники.

Среди высоченных штабелей бальзовых досок, высушенных в специальных печах, мы прошли на двор завода, где лежали мои семь стволов. По моему указанию мне срубили только мачос — деревья с мужскими соцветиями; считают, что они значительно прочнее, хотя и менее плавучи, чем более легкие амбрес — деревья с женскими соцветиями. Мы приволокли сюда из реки стволы и построили над ними навес из бамбука, чтобы укрыть их от разрушающего действия солнечных лучей. Этот бамбуковый навес должен был также служить защитой для нас на время постройки плота.