Чтение онлайн

Абрайра посмотрела на меня.

– Каждый должен верить в собственную доброту, – сказала она. – Каким бы отвратительным ни был человек, он всегда найдет что-то в свою пользу и скажет: «Я хороший». Именно от этой врожденной веры в собственную доброту каждый повинуется большинству ограничений, наложенных на нас обществом. Ты не раскрашиваешь лицо в цвет солнца, не ешь попкорн на завтрак и не ходишь по тротуару навстречу направлению движения просто потому, что знаешь: общество не одобряет такое поведение.

Теперь ты совершил убийство и хочешь обвинить в нем общество, желая сохранить веру в собственную доброту. И, конечно, Кое-кто согласится, что виновато именно оно. Наше окружение любит убийство. Как ты говоришь, мы выросли, наблюдая насилие в самых разных формах, и считаем его прекрасным развлечением. Но согласно положениям социальной инженерии, всякое общество кажется злым и безумным, если посмотреть на него со стороны: социалист смотрит на нас и считает, что мы жертвы промывания мозгов и подходящие объекты для его усилий по достижению всеобщего счастья. Ему наш строй кажется отравленным разлагающим духом коммерции. А когда мы смотрим на социалистов, нас поражает, что их общество не дает им те сберегающие труд и усилия устройства, которые обожаем мы. У социалистов жизнь трудна. Кто же хуже, социалист или капиталист? В глазах социального инженера оба равно злы, и извне мы можем видеть зло в любом обществе, при этом себя самих оценивая как правильных и безупречных. Да, ты живешь в окружении зла. Но можно взглянуть в прошлое и убедиться, что существовали сотни культур, в которых убийство почитали больше, чем в нашей. Общество Кейго любит убийство не меньше. И как ты сказал, оно любит и самоубийство. Ты говоришь, что чувствуешь необходимость сбежать от своего окружения. Но разве ты не понимаешь: чтобы увидеть зло в собственном обществе, нужно до определенной степени уйти из него? – Абрайра внимательно смотрела на меня. – Ты можешь отыскать место, где не любят насилия. Но даже если найдешь его, снаружи оно покажется тебе злым в каком-нибудь другом отношении. Ты слишком индивидуалистичен, чтобы совместиться с обществом, устроенным другими.

Я какое-то время думал о ее словах. Никогда раньше не слышал от Абрайры таких слов и мыслей, и мне почему-то они казались неестественными для нее.

– Откуда ты все это узнала? – спросил я.

– Я изучала социальную инженерию в Чили. В конце концов нужно знать врага, – добавила она, имея в виду аргентинских идеал – социалистов. – Все знали, что идеал – социалисты развяжут войну. Этого требовала их философия.

Я надел свой защитный костюм, пошел в наше убежище и лет. Перфекто не спал, смотрел на меня, полузакрыв глаза. Я ничего не сказал ему. Если Абрайра права, я никогда не найду для себя общества лучше того, в котором уже нахожусь. Но мне казалось, что должно же существовать общество, которому я мог бы служить без отвращения. Однако когда я подумал об анархистах с Тау Кита, о скептиках с Бенитариуса 4, о юстинианах Марса, решил – Абрайра права: все эти культы вызывали у меня отвращение.

Мне снилось, что я на мосту, внизу по узкому руслу струится вода. По берегам ручья сидят большие черные крабы – дразнящие женщины – и собирают тростник. Трава на склонах тоже черная, как агат, в воздухе разлит сладкий запах Пекаря.

На расстоянии я вижу человека, седовласого старика, одетого в хороший серый костюм. Держится старик с достоинством, даже и с грацией. Украдкой поглядывает на меня через плечо, потом уходит за изгородь. Сердце мое бьется учащенно. Я чувствую, что знаю этого человека, и в то же время не могу узнать его. Если бы только увидеть его лицо! Мне необходимо его присутствие.

А я в грязном потном защитном костюме, словно тренировался на этом поле. Я бегу за стариком, бегу к изгороди и кричу: «Сеньор, сеньор! Можно мне поговорить с вами?»

Но когда я добегаю до места, где он только что был, его там уже нет. Я мечусь, я ищу его – и вдруг вижу далеко, он разговаривает с молодой женщиной, восхищается цветением сливы: розовые лепестки падают с ветвей, как вода в фонтане. Я зову его, а он скрывается среди деревьев. Молодая женщина начинает оглядываться, ищет, что встревожило пожилого джентльмена, а я бросаюсь за ним.

За сливами тропа среди высокой травы. Человек идет по этой тропе к сосновому лесу, он слишком далеко от меня, чтобы я мог его окликнуть. Я иду за ним, но боюсь углубляться в темный лес. Но все же вхожу в лес и вижу тропу, заросшую мхом: по ней почти не ходят. Зову его, и мой голос звучит глухо среди хвои. Я с. потыкаюсь о корни, они ломаются, как кости. Тропа видна плохо, и несколько раз мне кажется, что я ее потерял. Но я продолжаю преследование и еще дважды вижу далеко впереди серую фигуру.

Наконец я оказываюсь на небольшой поляне, и там маленький домик с деревьями папайи и орхидеями во дворе. Это мой дом в Панаме, слышится свист: поезд на магнитной подушке пересекает озеро Гатун. Прекрасный вид, и очень приятно оказаться дома.

Я иду к своему дому, открываю дверь и вдыхаю знакомый запах. Смотрю на то место на полу, где умер Эйриш: никаких кровавых пятен, вообще никаких следов его существования. Но при виде этого места меня охватывает сильное беспокойство, я ощущаю пустоту. Я слышу голоса, девочка Татьяна смеется над чем-то, и я вижу на верху лестницы Тамару; прямая и прекрасная, она сидит за столом и восхищенно смотрит на старика, который тоже сидит за столом, но спиной ко мне.

Я кричу: «Сеньор! Прошу прощения!» Тамара с ужасом смотрит, как я поднимаюсь по лестнице, пачкая перила своими грязными руками. Татьяна тоже сидит за этим столом, она откидывается в кресле и хочет убежать. Старик Анжело поворачивается лицом ко мне, глаза у него живые и яркие. Он рассержен моим приходом.

«Убирайся, злая собака! – кричит он. – Почему ты гонишься за мной?»

Я отступаю, пораженный его гневом. Гляжу на потрясенные лица друзей. И не знаю, что ответить. Достаю из кармана револьвер и стреляю ему в лицо.

Когда я проснулся, дождь прекратился и небо расчистилось. Воздушные шары Гарсона поднялись высоко. Мы отдыхали. Гарсон хотел, чтобы мы набрались сил перед встречей с ябандзинами; и столь же важно было не слишком удаляться от Кимаи-но-Дзи. Генерал хотел, чтобы ябандзины решили: мы, как стервятники, ждем, пока ябандзины сразятся с самураями «Мотоки», а потом нападем на уцелевших. Не желал, чтобы они догадались, что мы собираемся напасть на Хотокэ-но-Дза. Пусть поймут только тогда, когда у них уже не будет горючего для возврата.

Перфекто все утро следил за мной, бросал на меня сердитые взгляды. Я ждал, что он заговорит. Мавро отправился к друзьям, а Завала и Абрайра ушли мыться к ручью, оставив нас с Перфекто наедине.

– Анжело, – сказал он, – я видел, как ты вечером разговаривал с Абрайрой. – На лице его отражался едва сдерживаемый гнев, и я подумал, может, он сердится из-за того, что я провожу время с Абрайрой. Что-то такое я видел в его взгляде, когда он смотрел, как Абрайра помогает мне одеваться. Может, у него самого на нее виды? Он продолжал: – И несколько дней назад ты пошел погулять с ней, вместо того чтобы идти со мной в баню. Поэтому я должен спросить тебя: кто твой ближайший друг?