Чтение онлайн

Радио вещало о великих переменах. Кажется, по всей стране снимали памятники лжецарям Романовым (как при большевиках!); разорвали отношения с половиной стран Европы и с Америкой, с позором выдворив дипломатов; конторы, фирмы, заведения, рок-группы и продукты, названные иностранными словами, бойкотировали, если только те не переименовывались. Абрамович с отвращением продал «Челси». Петербург опять стал Петроградом — с оговоркой, что он назвал в честь святого Петра, а не английского шпиона.

Публика уже не сомневалась, что архив, а в нем и ценную находку сжег Александр Петрович. Заявлению о том, что документ хранится у него, почти никто не верил — ну, а если кто и верил, получалось не лучше: это доказывало, что Филиппенко подослан англосаксами. А также масонами, евреями и прочими, кто с ними заодно.

Он всегда считал себя оппозицией режиму. Но сейчас бывшие читатели стали врагами Филиппенко, ведь его поклонниками были те самые люди, кто всюду видит какой-то заговор. О том, что Александр выводил все языки из русского, похоже, уже забыли: так же, как в 20-е годы забыли, что меньшевики с эсерами когда-то тоже выступали за народ. Зато все прекрасно помнили: он объявил, что историю доромановской России сочинили злокозненные немцы. «Он отказывал той, подлинной Руси, Третьему Риму в праве на существование!» «Посмел сказать, что Нестора, Ивана Калиту и Смуту сочинил проклятый Миллер!» «Он хотел отнять у русского народа его корни!» Радиоприемник каждый день плевался чем-нибудь подобным. А ведь было время, когда людям нравилось читать творения Филиппенко. Они платили деньги за труды, где автор доказывал, что у них нет прошлого, нет предков, нет основы, нет чего-то своего, и, может, даже права на пространство от Камчатки до Днепра. Вы, русские, никто и ниоткуда, утверждал их бывший кумир и теперешний изгнанник. И им нравилось это читать! Он смело заявлял, что Библия придумана в XIV веке, что история Христа — всего лишь отражение судьбы какого-то неважного князька, что не было Святого Воскресения, а надежда на Спасение напрасна. И они читали! А теперь религию ввели в программу средней школы, всюду говорят о Византии, которую он, Филиппенко, вообще не предусматривал в своей новейшей версии истории: какое православие, ведь Христос был простым немцем?

Александр вздохнул, поднялся с дивана и пошел доить козу. Коза противно пахла. Филиппенко, познакомившись с крестьянскими работами, все больше сомневался, что в прошлом не существовало городов с центральным отоплением, компьютером и душем. Средние века, весь мир — деревня, натуральное хозяйство… Глупости какие! Это же физически невозможно! Ай да Янин, надо ж было сочинить такую глупость.

Да, «историк» продолжал работать, то есть размышлять, здесь, в деревне, в меру сил, хотя и без компьютера. Последнюю неделю он подумывал о том, что, может быть, сумеет оправдаться перед властью, если сочинит вещицу, восхваляющую русских, объявляющую их более сильными, великими и важными, чем думалось. Боясь кого-то повторить, отбросив Англию, Германию, Италию, Филиппенко остановился на доколумбовой Америке. Он взялся доказать, что индейцы были — кем бы вы подумали? — славянами, разумеется!

Работа шла не очень, но, похоже, были результаты. Кажется, в индейских именах довольно явно слышались знакомые слова, обрывки диалогов: майя (явно «Марья» — видимо, так звали их княгиню), инки (стало быть, иные), ацтеки («а це тi, якi» — «это те, которые»… очевидно, предки украинцев), тольтеки («толи те, то ль эти…»), ольмеки (где-то тут была княгиня Ольга!), могикане («много чего могут»), тараски (князь Тарас), миштеки (князь Михайло… или, может быть, поклонники Медведя, тотемисты?). С городами было труднее, их пришлось перевернуть — и это заработало: Куско — Оксук (то есть, Окск, на Оке), Теночтитлан — Налтитчонет («Налил тебе? Чё? Нет?»), Чичен-Ица — Ацинечич (Явно чьё-то отчество!), Теотиукан — Накуитоте (Ну… здесь что-то вроде выражения: «Зачем тебе это?»).

Особенно проявилось тайное родство русских с индейцами в годы Советской власти. Откуда, например, возникла привычка называть коммунистического начальника вождем? Почему советская паспортина была именно «краснокожей», а не, скажем, «черномазой» или «светлопигментированной»? Что заставило Хрущева заниматься насаждением кукурузы, а не какой-нибудь другой культуры Старого света? Ответ на все эти вопросы был одним и тем же: после революции 1917 года в русских людях неожиданно пробудились их американское корни!

По просьбе Филиппенко брат привез ему из райцентра две книги и большую распечатку данных интернета. В них «историк» нашел имя Минчансаман — явно же «минчанин»! Это имя царя города Чимор. (Читаем слева направо — будет Ромич. Племя ромичей. А может, клан Романовых? Нет, их лучше не упоминать.) А разве не понятно, что ацтекский государь, известный грандиозными сокровищами, звался Монтесумой не так просто, от балды? Тут явно слышится «сума», что значит «кошелек»! Ивана Калиту-то не забыли?

Жалко, от индейцев не осталось — ну, точнее, не придумано про них поклонниками Скалигера — династического перечня правителей, хотя бы одного такого, чтобы с датами. Филиппенко был готов поклясться, что династия — какую ни возьми — при должном приложении усилий станет походить на список киевских князей… ну, или римских пап, если нужно.

Разумеется «фигвам» и «Тома — гавк!» «историк» Филиппенко тоже взял на вооружение. В общем, как любой другой ученый в изгнании, Филиппенко не утратил живости ума, научной хватки и полезной любознательности, твердо и упорно продолжал изыскания. Даже сейчас, когда пальцы неутомимого автора сжимали не перо, а козье вымя, он не прекращал думать о будущей книге. Натренированный сочинительский мозг выдавал готовые фразы, которые оставалось записать и вставить в нужное место очередного творения: «Когда в семье Амару родился будущий вождь инков, — проговаривал про себя Филиппенко, — родители, выбирая имя для малыша, следовали древнеславянской языческой традиции. Все мы помним, что русские крестьяне пытались обмануть злых духов, делая детей неинтересными в их глазах и называя Некрас, Нелюб или Ненаш. Подобным образом поступила и инкская пара: добиваясь того, чтобы боги приняли их сына за умственно отсталого и оставили его в покое, родители назвали ребенка Тупаком».

Подоив козу, Филиппенко взял подойник и вернулся в дом.

В радиоприемнике ругались между собой два руководителя каких-то новых партий. Как обычно, перед выборами в Думу их размножилось как грибов после дождя. Один из политиков заявил, что он потомок Рюрика.

«Совсем с ума сошли», — подумал Филиппенко.

Немного покрутил ручку приемника и нашел передачу новостей:

— С сегодняшнего дня любое сообщение, в том числе и рейсы пассажирских самолетов, между Англией и Россией отменяется. Напомним, что такое же решение было принято недавно в отношении…

«А ведь я, пожалуй, не смогу отсюда выехать! — с ужасом подумал Филиппенко. — Ведь найдут, меня найдут, как пить дать! Может, эмигрировать? Поторопиться? Поехать, попросить у них убежища, пока не поздно? Так, а с кем мы еще дружим?..»

Этими идеями «историк» поделился с братом, когда тот пришел со службы.

— Верно. Есть такая партия, — ответил тот, уже уставший от изрядно задержавшегося гостя.

— Нужны деньги. Еще больше — документы. Понимаешь? Я же не могу купить билет на свое имя.

— Понял, — сказал брат. — Поддельный паспорт. Ну, ты задал мне задачку! Ладно, постараюсь. Есть у нас умельцы. За пузырь и чай сварганят.

Брат смотался в магазин и возвратился с пачкой чая под названием «Зеленая полянка» — выбрал подороже, чтобы угодить любителям чифиря — и бутылкой водки.

Впрочем, эту водку они выпили через час, не утерпели. Брат сказал, что для фальшивых документов хватит и «Полянки».

Поздно вечером явилась жена брата. Она чуть-чуть ругнулась из-за пьянки, а потом пожаловалась мужу. Внук отравился средством для посуды «Фея» (ранее «Fairy»), перепутав эту гадость с газировкой, чье название раньше было «Sprite», а теперь стало тоже «Фея».