На сердце без тебя метель...
Шрифт:
«Нет, Lischen уже не дитя, ведь успела вкусить столько горечи предательства, коварства и интриг, успела познать силу подлинного чувства. Но и не женщина еще, увы, нет», — думала с легким оттенком грусти Софья Петровна.
— O, Lischen… Lischen! Разумеется, вы можете писать мне, meine M"adchen. Даже так — вы непременно должны мне писать, я настаиваю на том! Я тоже напишу вам. Куда и на чье имя слать почту? O, Lischen, почему вы такая упрямая? Хотя бы скажите, куда вы направитесь? Где будете поиски вести? Чтобы я не теряла вас…
Лиза посмотрела на нее долгим и внимательным взглядом, словно размышляя о чем-то, а потом произнесла:
— На рисунках Николеньки были строения, что он видел из окна своей комнаты или во время прогулки. И я думаю, что мне вполне по силам его отыскать. Я обойду все пансионы в городе, расспрошу всех учителей, и найду его!
— Unbesonnenheit![253] — в сердцах воскликнула Софья Петровна. — Это может занять месяцы! Годы! И все же… куда вы едете? Я должна знать, чтобы хотя бы в этом быть покойной.
— В Петербург, — ответила Лиза, уступая ее настойчивости. — Я поеду в Петербург.
Они проговорили тогда еще несколько часов, воскрешая в памяти наиболее приятные моменты из их совместного прошлого, как это часто делают перед расставанием. Даже порой смеялись, несмотря на горькую тоску, так и витавшую над их головами. И только однажды Лиза несмело спросила о том, о чем так болело ее сердце все последние дни:
— Как вы думаете, сможет он когда-нибудь простить меня и вспоминать обо мне без презрения? Если вообще будет вспоминать…
Но Софья Петровна молчала, потому что не знала, что ответить. Правду говорить не хотелось, чтобы не добавлять ударов истерзанному сердцу, а давать напрасную надежду женщина не видела смысла.
— Nur Gott weiss das, meine Lischen, — проговорила она все же после некоторого раздумья, чувствуя, что Лизе очень нужен ее ответ. И повторила по-русски: — Только господь знает.
Когда Лиза заснула, Софья Петровна еще долго лежала рядом и размышляла, вспоминая все, что приключилось с ними в Заозерном. Ей до боли хотелось найти ответ. Хотелось понять, что нужно сделать, чтобы в будущем на долю Лизы выпало как можно меньше страданий. И чтобы в душу ее, наконец, вошли покой и счастье.
Сон сморил женщину только под утро. Когда она открыла глаза, колокола на соседней церквушке уже звонили к обедне. Софья Петровна медленно приподнялась в постели, не сообразив сразу, где она находится и почему одна в комнате. А потом вскочила с кровати и стала спешно одеваться, путаясь в пуговицах и юбках. Ведь место у единственного стула возле двери, занятое прежде нехитрым багажом Лизы, теперь пустовало. А это могло означать только одно.
Хозяйка гостиницы, пожилая немка в чепце с множеством кружевных оборок, которая шла в общую столовую с самоваром в руках, лишь подтвердила подозрения Софьи Петровны.
— Die Frau hat am diesem Morgen verlassen. — Хозяйка аккуратно вытащила записку из кармана своего накрахмаленного передника. — Sie gab mir das Schreiben fur Sie, meine Dame.[254]
Послание было весьма кратким. Лиза писала, что не смеет более злоупотреблять добротой Софьи Петровны и задерживать ее в Твери. К тому же им обеим необходимо быстрее покинуть тверские земли, пока их не схватила местная полиция или люди Дмитриевского. Девушка напоминала, что Софью Петровну ждет сын, и обстоятельства его дела едва ли располагают к промедлению. «Езжайте смело к вашему сыну с моими наилучшими пожеланиями и молитвами о вас. Я никогда не забуду вашей доброты и расположения ко мне. Бог даст, мы еще свидимся, а ежели нет — пусть Он никогда не оставит вас своей милостью…»
Растроганная до слез, Софья Петровна медленно опустилась на стул, чувствуя острое сожаление оттого, что это нежеланное расставание все-таки случилось. Теперь она не сможет уберечь Лизу от новых ошибок. Теперь это юное дитя совсем беззащитно в этом жестоком мире…
Единственное, что утешало Софью Петровну, — она знала, куда именно отправилась Лиза. Хозяйка гостиницы подтвердила, что девушка уехала с дилижансом, что ходил между Москвой и Петербургом и чей путь лежал аккурат через Тверь. Дилижанс отбыл еще на рассвете, а значит, догонять Лизу уже не имело смысла.
А еще Софья Петровна порадовалась тому, что все-таки успела этой ночью спрятать в коробке, где хранила Лиза свой нехитрый багаж, часть денег, полученных от графа Дмитриевского в обмен на предательство. Пусть их было немного в сравнении с общей суммой, которую женщина берегла для расчета по долгам Вальдемара, но и того Лизе должно хватить на год экономной жизни в столице.
— M"oge Gott dich beschirmen, meine M"adchen![255] — прошептала Софья Петровна, чувствуя какой-то странный холод в душе, несмотря на солнечный майский день, наполненный ароматами первых цветов… несмотря на то, что все вокруг пребывало в благостном ожидании лета.
Глава 29
Яркий свет ударил в глаза, вызывая острую боль, и Александр тут же снова сомкнул веки. Но было уже поздно. Боль пошла дальше — проникла в голову и распространилась по всему черепу, а после принялась вгрызаться глубже — в тело. Он не смог сдержать стона. Кто-то быстро взял его за руку, нащупывая пульс. Александр сразу узнал доктора Журовского, когда услышал тихое бормотание:
— Наконец-то… наконец-то… слава богу…
Потом пальцы доктора отпустили его запястье и принялись за его веки. Приподняли одно, затем второе, судя по всему, проверяя зрачки. При очередной вспышке яркого света в глазах тут же возникла боль, и Александр снова застонал. Доктор сделал знак, и к тяжелым занавесям подбежали два лакея, пряча комнату от прямых солнечных лучей.
— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — участливо осведомился Журовский, щупая лоб в попытке определить, не вернулся ли жар, что мучил Дмитриевского последние дни. — Расскажите мне.