Чтение онлайн

С приходом матери в комнате Алексея все как-то разом обрело свое место и открылось взгляду, повествуя о простом и спокойном укладе жизни трудовой, скромно живущей семьи. Серенькие чистые обои заметно выцвели от времени, и блеклые цветочки на них казались старомодными, давнишними, как старомодной и давнишней была тюлевая занавеска на окне, хотя и по-молодому топорщились ее скованные крахмалом складки.

Обои, и занавеска, и домотканая дорожка через всю комнату — это было от родителей, было памятно с детства. Вместительные полки с книгами, письменный стол, прибранный и широкий, такой, что стоит не для мебели, а для работы, а над столом фехтовальная маска и рапира — это завел здесь, сын.

Чисто и как-то по-настоящему обжито было в небольшой комнате Алексея, где иные приметы — шрам от перочинного ножа на спинке стула, чернильное пятно, намертво въевшееся в вытертый коврик, потемневшее от времени зеркало на стене — говорили о том, что здесь, в этой комнате, год за годом проходила жизнь Алексея, простая и ясная, но, должно быть, совсем не легкая жизнь, когда каждая вещь в доме на учете и призвана служить людям сверхсрочную службу.

Мать подошла к окну. Став рядом с сыном, она поглядела туда же, куда и он.

— Смотри, сколько здесь перемен с тех пор, как погиб наш отец, — негромко сказала она.

Алексей поднял голову, но посмотрел не в окно, а на мать, в ее лицо — грустное, неожиданно испугавшее его новыми морщинами вокруг рта и усталым прищуром глаз.

— Да, да, — понимающе кивнула мать. — Переменилась и я… Правда, не так, как всё вокруг, — не к лучшему, но стоит ли печалиться об этом, Алеша! — Она улыбнулась и провела ладонью по глазам сына, совсем так, как делала это давным-давно, когда он был еще мальчуганом и, не желая спать, приставал к матери со своими бесконечными «зачем» да «почему». — Приходит время, и люди стареют. — Медленно проведя ладонью по лицу сына, она опустила руку на его плечо. — Знаешь, вспоминая в эти дни об отце, я вдруг подумала: «Ну, а как наш сын? Таким ли он стал, каким хотел его видеть отец?» Вот я учительница, и не год, не два — тридцать лет. А не привыкла. Иду на урок азбуку втолковывать, а сердце нет-нет, да и прыгнет тревожно, точно это мой первый в жизни урок начинается… Вот ведь как… Ну, а ты? Судья! Над людьми! Понимаешь ли ты, как много тебе дано?

Алексей ничего не ответил и лишь тихонько наклонил голову.

Мать же, точно пожалев, что высказала сыну свою затаенную тревогу, улыбнулась и по-учительски нарочито строгим голосом стала выговаривать ему за какие-то сущие пустяки:

— Вчера смотрю, а он собрал целую ораву на дворе и давай их этому… — она покосилась на рапиру, — фехтованию обучать! А если глаз кто выколет? И это судья! Нет, забываешься ты, Алексей, вот что! — уже без улыбки, с осуждением взглянула она на сына.

— Виноват, виноват, — обнимая ее за плечи, сказал Алексей. — И верно, забываюсь.

— То-то. Ведь никакого покоя не стало! Только и слышишь: «Вон идет мать судьи Кузнецова» да «Вон стоит мать судьи Кузнецова»… Ну иду. Ну стою. Невидаль какая! Так нет — разговоры разговаривают. Уважение! Как же! А ты вот мяч с огольцами перебрасываешь!

Мать умолкла и, желая о чем-то спросить сына, но не решаясь на это, в замешательстве отошла к столу.

— Слышь, Алексей… — наконец неуверенно произнесла она. — Ведь вот люди-то обращаются ко мне, советуются…

— О чем, мама? — снова оборачиваясь к окну, рассеянно спросил Алексей. — Смотри-ка, смотри, точно и веса в нем нет — летит! — с восхищением воскликнул он, разглядывая сверкающие на солнце стены высотного дома.

— Да вот, к примеру, — не слушая сына, продолжала мать, — женщина тут одна ко мне обратилась…

— И что же? — Алексей с увлечением следил за тем, как стайка голубей, снявшись с карниза его дома, тянула и тянула ввысь, туда, где в безоблачном, жарком небе блестела, венчая высотный дом, островерхая башня.

— Уж больно человек-то она хороший… — как бы невзначай заметила мать.

— Нет, не дотянут!.. — с сожалением сказал Алексей, следя за кружащими голубями. — Хороший, значит, человек?

— Очень! — воодушевилась мать. — Да и знаю я ее без малого тридцать лет. Это еще когда тебя и на свете-то не было…

— Старые, выходит, знакомые?

— В том-то и дело. Ну как такому человеку не помочь, подумай! Вот я и решила тебя попросить…

— Попросить? — внезапно потвердевшим голосом сказал Алексей. — Как же прикажешь тебя понимать? Или, может быть, теперь уж не я, а ты забываешься?

— Да что ты, Алексей! — Мать растерянно смотрела на сына. — Ведь я только хотела… Ты теперь судья, ты можешь…

— Верно, судья, — уже мягко и чуть насмешливо, совсем так же, как мать, щуря морщинки возле глаз, отозвался Алексей. — Вот потому-то и хлопотать тебе, матери судьи, за всяких там своих старых знакомых никак нельзя.

Почувствовав неловкость за свои, возможно, слишком резким тоном сказанные матери слова, Алексей примирительно ей улыбнулся.

— Чего уж там! — сердито сказала она. — Виновата, признаю.

Не понять было, на кого она сердится: на сына ли за то, что сделал ей выговор, или на себя, за свое неуместное заступничество.

— Ну, мне в суд пора, — сказал Алексей.

Сняв со стула пиджак, он поспешно вышел из комнаты.

А мать, проводив его взглядом, вдруг чему-то негромко рассмеялась, будто разговор с сыном не огорчил, а, наоборот, очень ее порадовал.

На улице было тихо и знойно. Казалось, жаркое солнце расплавило стекла домов — так нестерпимо для глаз сверкали они, вот-вот готовые излиться горячими ручейками из оконных ниш на асфальт.

Здесь было безлюдно, но рядом, в том месте, где улица неприметно сливалась с центральной магистралью, суматошно звучали сирены машин и в пролетах между зданиями, повинуясь зеленым и красным вспышкам углового светофора, нескончаемо двигался широкий людской поток.

Алексей вышел из подъезда своего дома. Встреченный плотной стеной уличного зноя, он начал стягивать с себя только что надетый пиджак.