Чтение онлайн

— Касаемо Аришки, Егор Иванч, я... Предостеречь хочу, упредить... Молва, слышь, идет...

— Что? Какая молва? — осмелел приказчик.

— На том люди сходятся, что поохальничали, дескать, за рупь над Аришкой в конторе, потому, мол, и сгинула девка... Держаться вам надо на том, что только гривну за полы заплатили. При случае и Полька так скажет. Не проговорись ненароком, голубь.

Егор Иванович удивился такой заботливости.

— Ладно. Ступай, — и сунул Квашнину в руку какую-то монету.

Большая монетина. Может, рубль?.. Под фонарем, горевшим на углу улицы, Квашнин разжал пальцы. На ладони лежал полустертый медный пятак.

Аришка еще не нашлась. Хотя и не такое уж это большое, но все-таки происшествие, и горожанам было чем на воскресном досуге час-другой занять языки.

— Какая-то девка твоего заводского мужика пропала, — сказала за вечерним чаем Фоме жена. — Полы будто в конторе мыла.

— Ну так что? — схлебывая с блюдечка чай, спросил он.

— Ничего. Разговоры идут. То ли Маришка, то ли Аришка какая-то, — не сводя испытующих глаз с лица мужа, досказывала Степанида Арефьевна.

— Не кошелек с деньгами, найдется.

— По рублю, говорят, поломойке платишь. Не дорого ли, Фома Кузьмич? — многозначительно заметила Степанида.

— А еще ничего не слыхала?

— Хватит и этого... Поломойке — рубль, соборной певичке — трешник... Заводчик — а с простыми девками путаешься.

— Тебе, пожалуй, намелют, только уши развесь, — усмехнулся Фома. — По рублю... Ведь придумают же!..

На следующий день, когда Дятлов приехал на завод, Егор Иванович передал все, что говорил коперщик.

Дятлов поморщился.

— Черт те чем голову мне забивают. Будто окромя забот нет... Я вагранщику этому такой ответ дам, что в ушах затрещит. И его и коперщика заодно — рассчитать. Будут мне мое настроение портить...

— Что касается вагранщика, то ваше слово, Фома Кузьмич, безукоснительно верное, а относительно коперщика... Подумать надо, Фома Кузьмич, — заметил приказчик. — В услужение рвется он. Где, кто, когда, чего скажет — все до тонкости будем знать. Осмелюсь, Фома Кузьмич, посоветовать, что попридержать коперщика следует. И от копра поближе к рабочим перевести.

— Ну, смотри сам, — отмахнулся Дятлов. — Только не досаждали чтоб мне... Из-за девки да неприятности всякие... Слова чтоб не слыхал. Иди, занимайся делами.

Только он спровадил приказчика, а в дверь опять постучали.

— Кто там?

Перемазанный копотью, весь осунувшийся за эти два дня вагранщик Захар Макеев, запаленно дыша, шел к столу, широко раскрыв немигающие воспаленные глаза. За ним вошли и остановились в дверях еще двое рабочих с суровыми, словно окаменевшими лицами. Не сводя глаз с хозяина, вагранщик ткнулся коленями в тумбу письменного стола.

— Ты чего? — нахмурившись, приподнялся Дятлов.

— Где... Куда она деваться могла?? — хрипло выдавил Макеев.

— Кто?

— Аришка... Аришка... — повторил Макеев, озирая дятловский кабинет, словно ища тут Аришку и зовя ее.

— Ты, паря, как-то по-чудному со мной разговариваешь, — неодобрительно качнул головой Дятлов. — В подпечку, что ль, она тут запрятана, Аришка твоя?! Полы мыла в субботу и вместе с другой поломойкой ушла.

— Ушла... — повторил Макеев за ним. — В квартеру к ночи пришла. Мать видала...

— Так чего ж тебе надобно? — повысил голос Дятлов. — Куда делась — ищи. Ты отец, а не я.

— За что, хозяин, рублевку ей дал? — угрюмо спросил один из рабочих.

— Рублевку — за что?.. За что ей рублевку? — хрипел Захар Макеев.

— Н-да-а... — еще раз неодобрительно покачал головой Дятлов. — Видать, дочка твоя примечает, где что плохо лежит. Намедни деньги из кошелька я рассыпал. Стало быть, вон она где, рублевка та, что под диван закатилась... Нет того чтоб на стол хозяину положить... Вор на воре живет... Так и рыщут, где бы слямзить чего... — начинал Дятлов негодовать. — А что касаемо работы, то я за нее пятак девке дал. Где это видано, чтоб за мытье полов рублями одаривать? Эдак скоро не миновать побираться идти, если стану так раскошеливаться... Хочешь не хочешь, Макеев, а рублевку эту либо по-доброму мне верни, либо в долг на тебя запишу. А дочке внуши, что негоже так-то... Вот тут вам и делай добро, старайся, чтоб еще какой приработок получили. Ни стыда нет, ни совести. За то, что ты порядок нарушил и самовольно с работы ушел, — так и быть, ничего с тебя не взыщу. А вот с вами, — повернулся он к стоявшим у двери рабочим, — с вами будет иной разговор... После работы зайдете ко мне. И ты тоже, Макеев, зайдешь. А сейчас по местам. Живо чтоб!..

Проходя по заводу, замечал косые, настороженно-угрюмые взгляды рабочих, и хотя сам тоже смотрел на них исподлобья, но спрашивал:

— Чего волком глядишь?

— Я, что ли?..

— Ну?

— Да нет... Ничего... Так я это...

...В чугунном оранжевом полыме рождались ангелы и Христы со склоненной набок головой, обрамленной терновым венчиком. Их грузили на тачки, отвозили в обрубную, к грохочущим барабанам, и Христы с глухим звоном ударялись один о другой, выколачивая из себя пыль, очищаясь от пережженной земли. И потом — отшлифованным, подкрашенным бронзовой краской — просверливали Христам раскинутые в стороны руки, навинчивали их на чугун крестов — распинали. За каждое распятие Христа Дятлов платил по копейке...

Над заводом аспидно-сизое, будто зачугуневшее небо. Темная пряжа дыма вьется из высокой трубы. И без того тусклый ноябрьский день застилают ранние осенние сумерки. Прохор Тишин стоит в обрубной у барабана, оглушенный грохотом его беспрерывной жвачки.

Отливка перебрасывается с места на место, колотится о ребристые железные стенки; барабан скрежещет, гремит, отдает в ушах Прохора несмолкаемым колокольным звоном, от которого, кажется, вот-вот расколется голова. Хорошо, что скоро кончится смена. Тогда останется только гул в ушах, да кровь еще некоторое время будет настойчиво биться в висках, но зато перестанет ежеминутно рушиться грохочущее над головой небо, не придется перебирать на зубах хрустящую пыль, отплевываться тягучими черными сгустками, и вместо этого удушливого теплого смрада можно будет вдоволь хлебнуть свежего морозного воздуха.

Отгребая лопатой пыль, сочащуюся из барабана, Прохор думает об артельной квартире, о своем месте на нарах в самом углу. Поскорей бы туда. И еще думает он об Аришке Макеевой. Что могло с ней случиться?.. Неужто это правда, будто хозяин мог с ней...

При этой мысли тесно становится сердцу.

Третий месяц живет он, Прохор, в артельной квартире, только один раз привелось ему поговорить с Аришкой. Воскресенье было тогда. Он стоял на крыльце и смотрел, как над Хомутовкой пролетал косяк журавлей, прощаясь с отбывшим свой срок летом. Курлы... курлы... И Аришка, выйдя из дому, остановилась тогда на крыльце. Тоже увидела журавлей. Вздохнула и проговорила: «Может, это наши, карпельские, полетели. За протокой на болоте гнездятся». — «А у нас, в Ракше, домашний журавль у учителя жил», — сказал Прохор.