Чтение онлайн

Чуброва и Нечуева без суда и следствия ссылали на три года в Олонецкую губернию под административный надзор. Единственно, что они смогли узнать, — это о подозрении их в поджоге лавки купца Лутохина, хотя они были и не причастны к этому.

Прохор прислушивался к фамилиям выкликаемых арестантов, ждал, когда назовут Брагина, — с этой партией он или нет?

Их разделяло несколько рядов, но даже встретиться взглядами они не могли.

В следующем десятке был вызван Федот Бодягин.

«И Бодягин тут...»

И Бодягин. За распространение противозаконных листовок его приговорили к восьми годам каторги.

Еще выкликнули десяток, еще. Стоявший в задних рядах Алексей услышал, что вызывали Тишина и Агутина. Поднявшись на носки, он старался увидеть их из-за голов стоявших впереди арестантов, и ему показалось, что разглядел Михаила Матвеича. Агутин и Прохор попали в один десяток.

«Опять вместе в камере будут. К ним бы попасть», — думал Алексей.

Конвойный начальник повел очередной десяток в контору, и Прохору с Агутиным так и не пришлось узнать, в этой ли партии Алексей.

— Корнаков Евстигней... Юрлов Денис... Брагин Алексей... — выкрикивали новый десяток.

Алексей вышел из рядов, встал у входа в контору, присоединившись к вызванным.

— Пошли, — кивнул конвойный начальник, когда был отобран очередной десяток. — Да не лязгай... Придерживай! — крикнул загремевшему кандалами старику с покрасневшими воспаленными глазами.

По каменным истертым плитам прошли в контору. Там арестанты поодиночке подходили к начальнику тюрьмы, принимавшему партию. Когда Алексей подошел к столу, на котором лежали статейные списки, он забыл снять свою бескозырку. Ударом по голове надзиратель сбил ее на пол.

— Форсить, стерва! Зазнался!

— Имя? Отчество? Сколько лет? Женат, холост? Какой губернии? За что осужден? На какой срок? — сыпались вопросы.

Глаза начальника перебегали с лица арестанта на приложенные к статейному списку фотографические снимки. Все в порядке.

— Какие казенные вещи?

— Шапка, халат, армяк, штаны, портянки, коты, рубаха, подштанники, кандалы, подкандальники, мешок.

— Все в наличности?

— Все.

— Не «все», а так точно! Не знаешь, как отвечать?! Проверить!

Начинается обыск.

— Разденься!

Наличие тюремных вещей устанавливается скоро. Тщательно — по карманам, по швам — ищут надзиратели, не запрятал ли арестант тонкой пилки, гвоздя или еще каких-либо предметов, пригодных для побега.

— Раскрой хайло!.. Шире, не разорвешь... Язык высунь... Больше! Клещами, что ль, вытянуть?! — Грязные толстые пальцы надзирателя шарят по деснам, под языком. — Присядь! Подними ногу! Так.

Внимательно осматривают кандалы — не подменены ли глухие заклепки заклепками на винтах.

— Оброс, сукин сын! Громов, ножницы!

И тупыми канцелярскими ножницами начинают стричь волосы, то кулаком наклоняя голову, то ударом в подбородок запрокидывая ее. Ножницы заедают, выдергивая клочья волос.

— Но, заморщился... Я те такого перцу пущу... сволочь вшивая... Одевайсь!

Опрошенная, обысканная группа в десять человек стоит в ожидании. Начальник конвойной команды вышел во двор вызывать следующих. Начальник тюрьмы отдает старшему надзирателю распоряжение:

— Веди. В шестую церковную.

— Слушаюсь, вашескородие. Марш за мной!

Шествие замыкают два надзирателя, побрякивая винтовками. Один из них ударил арестанта по шее, и Алексей невольно приподнял воротник халата. Шли полутемными коридорами. В одном месте Алексей споткнулся, и надзиратель толкнул его между лопаток прикладом. Алексей упал, ударившись лицом о каменный пол.

— Ну, черт!.. Подыхать вздумал? Кляча!.. — рявкнул надзиратель над ухом.

Камера большая, с двухъярусными нарами по стенам. Она уже была почти вся заполнена. С нар свешивались мокрые портянки, халаты. Находившиеся здесь арестанты с любопытством осматривали новичков. Стоял гомон и лязг кандалов. Алексей устроился недалеко от окна, рядом со стариком каторжанином-вечником. По другую сторону на нарах копошился горбун, мальчик лет шестнадцати.

— Сказывают, дольше недели тут не пробудем, — заговорил старик. — Сибирская партия подбирается. Отдохнем маленько, вшей казенных покормим — и снова в путь.

Алексей молча разделся. На подбородке и на лбу запеклась кровь. Ссадины больно ныли.

— Причастили? — поинтересовался старик.

Алексею хотелось скорее лечь и заснуть, а старику было скучно. Он повернулся к Алексею и неторопливо говорил:

— Здесь, в Расее, смотрю, еще милость. А вот как попадешь ежель к нам, на остров на Соколиный...

— Куда? — переспросил Алексей.

— На Соколиный... Сахалиным его еще прозывают... Я смотрю, и Орловская, и Бутырки взять, — только морды умеют увечить, а такого особого пристрастия нет... А у нас там Лепешкин был... У-ух, продумной человек! На весь Зерентуй, Акатуй, на всю Сибирь и на весь Соколиный славился. Страсть любил он пороть, но только по-своему. И никого подручных у него для этого дела в помине не было. Все — сам. Ну, и лихо же было, кто на «кобылку» к нему попадал. Я разок удосужился. Засучит рукава, чуть не до смерти засечет особо паренными розгами. И все — сам. А потом в лазарет отправит — из своих рук кормить начнет да ухаживать, как отец родной. Любил так... Теперь покойником он. Пошел раз на кухню розги парить, а его арестанты в котле со щами сварили. Прямо в мундире и в сапогах.

— А ты кто сам? — спросил старика Алексей.

— Обратник.

— Назад на каторгу?

— Назад приказали. Два месяца, почитай, в Расее побыл, хватит с меня. Сказывают, теперь хорошо закатают. По прибытии к стене прикуют. Сулят так.

— А за что попал?

— По сомнению в убийствах.

— Как же попался опять?

— Попасться не хитрость, а вот ты спроси, как убежал! Это ладнее будет.

— Ну, а убежал как?

— А как убежал — хитро было сделано. Мы в разрезе работали, с приятелем. Дырка-то у нас, куда сунуться, зараньше была приспособлена. Нас, значит, двое, да двоих «грачей» еще к себе приурочили...