Чтение онлайн

Голос у Ламиссы был не сильный, но удивительно чистый и тонкий по интонациям. И ещё была в нём та благородная сдержанность, которую особенно ценят знатоки хорошего пения. Именно эта сдержанность и даже как бы отстранённость, когда поющий не показывает свои чувства, а лишь намекает на них едва заметными нюансами, и способна по-настоящему взволновать и заворожить слушателей. Сами певцы редко могут это объяснить, но как раз она и отличает истинное искусство пения от, пусть даже мастерского, балаганного представления с его преувеличенным пафосом и якобы живыми страстями.

Песня Ламиссы как-то сразу изменило настроение в зале. Весёлое возбуждение уступило место грустной задумчивости. Даже слуги застыли возле столов с подносами и кувшинами в руках. Гембра смотрела на свою подругу с нескрываемым удивлением. Она никак не предполагала, что Ламисса может так хорошо петь.

— Браво! Великолепно! — закричал Эрствир, как только музыканты взяли последний аккорд. Его громкий, несущейся с высоты голос вывел гостей из лёгкого оцепенения, и последующие возгласы хозяина потонули в восторженном шуме зала. Ламисса вновь смутилась и, чувствуя на себе заинтересованные взгляды, поспешила вернуться на своё место за столом.

Дождь то прекращался, то начинал моросить вновь, но путники не обращали на него внимания. Лошади и ослы двигались медленно, не отрываясь от тех, кто шёл пешком. Лес, временами сменялся высоким кустарником, но затем вновь обступал дорогу, заслоняя небо сводом густых ветвей.

— Ну вот, — сказал Станвирм, — теперь, когда ты мне всё рассказал, я понял, как ищут совершенства адепты духовных братств.

— Значит, тебе можно позавидовать, — с лёгкой улыбкой ответил Сфагам, — я провёл в Братстве почти тридцать лет, а до настоящего понимания ещё далеко, хотя в начале мне тоже всё казалось ясным.

— Только истинная вера даёт истинное понимание.

— Вера живёт в сердце, а понимание — в голове. И не очень-то они ладят между собой. Во всяком случае, они прекрасно друг без друга обходятся, — вступил в разговор Олкрин.

— Человек может жить одной верой, а одним пониманием — нет, — продолжал разъяснять Станвирм. — Безумие лучше бессердечия.

— Намного ли? — Олкрин прогнулся в седле, чтобы лучше увидеть своего собеседника за едущим посредине учителем.

— Бессердечие — зло. Нет ничего страшнее зла.

— В этом и есть суть вашего учения?

— Мир пронизан злом, — возобновил свою речь Станвирм, немного помолчав, — поэтому мало делать добро одним только близким людям. Необходимо уничтожить зло во всём мире, ибо везде и всегда зло имеет одну природу, один корень и один и тот же лик, хоть он и прячется за множеством ложных личин. Мир, очищенный от зла, — это и есть мир нашего Бога.

— Какого Бога? — продолжал спрашивать Олкрин.

— Бог один. Все остальные силы существуют с его дозволения и по его милости. А милость его безгранична, и Добро есть его проявление в мире. Служа Добру, служишь истинному Богу. Служа истинному Богу, обретаешь смысл жизни и блаженство духа. Обретая блаженство духа, спасаешь свою душу от тяжести и скверны и от посмертных скитаний в Тёмном мире. Воссоединившихся с Богом Добра ждёт вечное блаженство. Но нелёгок путь к Добру. Чтобы дух мог воспарить к Добру, нужно отказаться от привязанности к земным наслаждениям. Человек не должен быть рабом своей низменной животной природы. Эта природа придана человеку Богом для испытания и закалки его духа, дабы он мог, преодолев её, приблизиться к Творцу. Вы, монахи, хорошо знаете, сколь пагубны привычки к наслаждениям на пути к совершенству.

— Вредны не сами наслаждения, а их избыток, — уточнил Сфагам.

— Но ваш опыт самоограничения служит другим целям, — продолжал Станвирм, — вы ищете совершенства в земной жизни. Для вас Небо ещё отделилось от Земли и дух ваш блуждает вслепую. Истина же, как говорит Пророк, не на земле, а на Небе, не в теле, а в Духе, не во Зле, а в Добре.

— Ты действительно думаешь, что добро и зло так легко различить, как правую и левую сторону? — спросил Сфагам.

— Бог открывает сердце Добру и помогает различать без ошибки. Но если ты боишься ошибиться в распознании мирового зла, то можешь ограничиться и малыми делами. К примеру, можно поселиться в хижине на берегу маленькой речки и бесплатно перевозить людей на другой берег. И если старания твои будут бескорыстны, думы смиренны, а сердце будет открыто Богу, тогда он непременно заметит и вознаградит твои усилия.

— Всех перевозить?

— Конечно, всех.

— И убийцу, спешащего к своей жертве?

Станвирм не сразу нашёлся, что ответить.

— Надо обратиться к Богу с молитвой, чтобы он не оставил душу преступника своей милостью.

— Так надо, всё-таки, перевозить или нет? — с лёгкой иронией в голосе спросил Олкрин.

— Сердце подскажет, — смиренно ответил тот. — А что скажешь ты, учёный монах? — обратился он к Сфагаму.

Тот немного помолчал, расслабленным взглядом разглядывая придорожные кусты.

— Заяц перебежал нам дорогу. А ты его и не заметил.

— И всё?

— Пока что я скажу вот что. Ни добра, ни зла в мире не существует. Они привносятся в мир нашими оценками. А оценки эти ограничены человеческим умом и чувствами. Всё, что мы можем сказать о добре и зле, — это обозначить ими то, что мы переживаем здесь и сейчас. Самые мудрые способны прозреть ещё несколько звеньев цепи, но конец её всё равно скрыт от человека, а может быть, даже и от Бога. При этом один ли бог или их много — совершенно неважно.

А знаешь, почему определение добра и зла может быть скрыто и от божественного ума? Потому, что для бога всё это не существенно. Для него нет ни того, ни другого. И нет ему дела до того, чтобы разбираться в наших оценках и фантазиях. А если добро и зло действительно существуют в мире, значит, и они созданы Богом, и, борясь с мировым злом, вы пытаетесь исправить установленное богом устройство мира. Это уже никакое не служение. Да и как ты представляешь себе мир без зла? Как монету с одной стороной? И что будет делать добро без своей противоположности?

Ваше стремление к спасению души и блаженству ничуть не менее корыстно, чем любые земные вожделения, которые вы так порицаете. Разница лишь в том, что оно просто переносится за грань земного бытия. Что же до того, что природа человека двойственна, то с этим я спорить не стану. Вот только из чего следует, что надо преодолевать и выдавливать из себя её животную половину? Опять хотите исправить богову работу? Да и так ли уж плоха наша телесная природа? Или, может быть, бог не ведал, что делал? Что низменного в животной природе? Разве животные совершают зло? И не есть ли животные в таком случае наилучшие праведники, действующие по велению сердца, не искушая себя вопросами и сомнениями? И разве человек хоть чем-нибудь похож на животных в своих пороках и слабостях? Может быть, их источник в природе самого человеческого духа, а не тела?