Начинайте !
Шрифт:
– Еще одного пулемета нет, - восклицает Снегин.
– Сразу замолчали... Сейчас, говорит, можно пехоте лезть... Теперь хочет по блиндажам ударить... Хорошо, Разматыч! Даю...
И, назвав координаты, Снегин кричит:
– Взрыватель фугасный, два снаряда, беглый огонь...
На этот раз снаряды не поразили цель. Разматов дал поправку.
После выстрелов, слушая, что сообщает Разматов, Снегин опять фыркает, сдерживая смех.
– Ох и дал, говорит... Сам, говорит, чуть не подпрыгпул. Разворотил блиндаж...
Логвиненко спрашивает:
– Огневые точки молчат?
– Молчат.
Капитан вызывает к телефону Лукьяненко, командира второго батальона.
– Начинайте, - коротко говорит Момыш-Улы.
Это было единственное слово, единственное приказание, отданное командиром полка. С этого момента в бой вступает пехота.
Снегин говорит Разматову:
– Теперь мы, Разматов, помолчим, пусть мальчики поработают. А когда фрицы заговорят, мы опять им рот заткнем. Что? Минометы скорректировать? Это можно. Это мы сейчас устроим.
Он некоторое время что-то слушает, потом рассказывает:
– Разматов сейчас разговаривал с Лукьяненко. Скорей, говорит, теперь тут можно, как по тротуару, гулять.
В работу вступают минометы. Впрочем, это пока не работа, а лишь приправка инструмента. Опять в блиндаже кричат: "Одна мина, огонь", "Прицел меньше, две мины, интервал пять секунд, огонь!".
Логвиненко разговаривает по телефону с Соловьевым:
– Двигаетесь? Сколько проползли? Коммунисты и комсомольцы впереди?.. Что? Подозрительное молчание? Снегин, слышите? Соловьев говорит, что противник подозрительно молчит... Знаешь, что отвечает Снегин? Хохочет... Да, ты рассмешил... Ничего там нет подозрительного! Как откроет огонь - мы еще долбанем. Мы его держим!
И, с силой сжимая пальцы, Логвиненко показывает, словно Соловьев может видеть, как схвачен противник.
Проходят минуты; припадая к земле, бойцы приближаются к умолкшим немецким укреплениям. Снегин продолжает пристрелку минометов. Потом радостно сообщает:
– Разматов видит наших... Ползет, говорит, наша пехота... Двигаются, говорит...
И, не закончив фразы, вдруг кричит:
– Все разговоры по линии прекратить! Правее, ноль-ноль пять, два снаряда, беглый огонь... Опять стали бить из пулеметов... Выстрел, Разматыч! Выстрел! Очередь! Так, так... Сейчас дадим... Взрыватель фугасный, четыре снаряда, беглый огонь!
Момыш-Улы молчит, но Снегин, не ожидая вопросов, сообщает все, что видят "глаза".
– Бьет, бьет из пулеметов... Бросает мины... Наши лежат...
– Выстрел! Выстрел!
– выкрикивает Баранов.
– Чего задерживаетесь? Быстрее огоньку! Выстрел, выстрел, очередь!
– Так, так, так, - повторяет Снегин, слушая Разматова, и в его голосе наконец-то звучит радость.
– Еще два блиндажа разбил... Опять замолчали.
– А пехота?
– спрашивает Логвиненко.
– Разматыч, как там мальчики? Опять поползли? Здорово! Пусть поработают, мы помолчим... Займемся-ка снова минометами...
В бою минуты и часы летят. Кажется, Момыш-Улы только что произнес "начинайте", а в действительности с этого момента прошло больше часа.
Начальник штаба Курганский сообщает в дивизию о ходе операции; он делает это без напоминаний, ни о чем не спрашивая Момыш-Улы, твердо запомнив афоризм капитана: не командир для штаба, а штаб для командира.
Снегин расспрашивает:
– Разматыч, как там?.. А мальчики как? Ползут? Хорошо, замечательно... Что? Откуда? Сколько? Снарядами по ним не бей, береги снаряды! Минами, минами работай! Баранов, команда минометам! Правее, ноль-ноль шесть, четыре мины, беглый огонь! Товарищ капитан, справа показались автоматчики. Готовится контратака... Что? Огневые точки ожили? Баранов, команда пушкам! Левее, ноль-ноль три, взрыватель фугасный, четыре снаряда, беглый огонь!
Баранов выкрикивает команду, всякий раз повелительно добавляя от себя:
– Веселей давай! Быстрее огоньку!
Раздается новая команда; опять летят мины и снаряды; в блиндаже все молчат, кроме Снегина и телефониста.
И кажется странным, что в эти минуты - критические минуты боя - в блиндаже пехотного командира раздаются только голоса артиллеристов, только артиллерийские команды.
Но как раз это нужно Момыш-Улы; над этим он долго раздумывал и долго добивался этого: двойной точности - точного артиллерийского огня, помноженного на столь же точное взаимодействие.
Он переживает каждое сообщение, каждую команду, каждую интонацию Снегина. Ему хочется вмешаться, крикнуть отсюда командиру батальона: "Выдвигайте пулеметы, пусть стреляет все, что может стрелять!", но он знает, что это уже делается, а если нет - отсюда кричать поздно. Он знает: победа куется до боя и управляют не криком, а умом.
В эти минуты в нем все напряжено, но он упрямо молчит, и лицо по-прежнему бесстрастно.
Наконец-то! Снегин с нескрываемым облегчением произносит свое "так".
– Фу...
– отдувается он.
– Разогнали автоматчиков... Четыре раза накрывали минами... И еще два блиндажа разбиты... Опять фрицы замолчали.
– А наши как?
– Лежат... Лежат почти рядышком с Разматовым.
– Лежат?
– переспрашивает Логвиненко и протягивает руку к телефону. Вызовите Соловьева. Соловьев? Доложите, что делается? Что? Почему? Почему не двигаетесь? Осторожность? Они не работают сейчас, подавили их. Или вы ждете, чтобы противник восстановил огневые средства? Вперед! В бою играет роль минута! Используйте момент!
Он волнуется: ему хочется самому увлечь бойцов на завершающий рывок, как он не раз увлекал; голос на последнем слове дрогнул, словно что-то подступило к горлу.
Не поднимаясь с чурбака, не выпуская трубку, Снегин на полях газеты подсчитывает количество израсходованных снарядов. Итог кажется ему великоватым, хотя выпущено - мы сообщим эту цифру: многим артиллеристам она покажется невероятной, неправдоподобно малой - всего сорок шесть снарядов.
К телефону вызывают капитана. Командир батальона Лукьяненко докладывает: