Чтение онлайн

— Папа, что такое прописка?

— Мать тебе о ней говорила?

— Нет. Тети на лавочке маме Оле что-то объясняли, но я так и не поняла, в чем виновата? Я, честное слово, не хочу быть бандиткой!

Дед скрипнул зубами:

— Дети — цемент семьи. Но, видно, в нашем растворе один песок. Себя только любит. Раньше хорош был, а теперь — не нужен, — горько простонал дед.

Оля совсем перестала заниматься кухней. Я чем могла, помогала деду. Оказывается, он готовит намного вкуснее и разнообразнее. Теперь я меньше хожу на улицу. Когда дед дома, стараюсь быть рядом. Боюсь за него.

ЕЕ СЧАСТЬЕ

Сижу на кухне. Думаю про жизнь.

— Мама Оля, вы когда-нибудь работали? — спрашиваю я деланно безразличным тоном.

— Устроилась как-то в столовую посуду мыть, но Яша ревновать стал.

При этом она горделиво, довольная чем-то, улыбнулась.

— А почему ревновал?

— Я молодая, красивая была.

— Он еще ревнует?

— Теперь уже нет.

— А почему вы сейчас не идете работать?

— Кем? Уборщицей? Я жена доктора, мне стыдно идти на такую работу.

— Разве работать стыдно?

— Хороший муж должен содержать жену.

— А у начальника с первого этажа жена врачом работает.

— Это ее дело.

— Вот вы вчера на папу обижались, что денег мало дал. А если бы работали, то и сердиться не пришлось бы.

— Лучше с малыми деньгами в свое удовольствие жить, чем из-за лишней копейки как лошадь пахать. Глупые те женщины, которые идут учиться, а потом за мужчин работают. Мужья от них из дому бегут. Кому нужна усталая жена? Работающие жены не знают, чего ищут и свое семейное счастье теряют.

— А я думала, что учиться надо обязательно, ведь чем больше человек знает и умеет, тем он счастливее.

— Эту пропаганду после революции стали внедрять ленивые мужчины. А раньше уважающая себя женщина никогда не пошла бы на завод.

— А где вы учились?

— Я в семье десятым ребенком была. О какой школе речь можно было вести? От братьев считать научилась. Вот и все образование.

— А почему папа на вас женился?

— Мужчина в женщине ищет только красоту.

— А если мужчина сам некрасивый?

— Мужчин некрасивых не бывает. Есть глупые и бедные.

Я не поняла рассуждений Оли, но просить разъяснений не стала.

БЫЛА БЫ ТЫ РЯДОМ...

Кормлю голубей на главной площади города. Наблюдаю, кто проворней: голуби или воробьи? Вспорхнула стая. Кто вспугнул? Оглянулась. Навстречу друг другу бегут двое. Он — долговязый, нескладный, длиннолицый, с глазами Христа. Она — маленькая, рыженькая, совсем девочка. Обнялись. Он прижал ее к себе и, заливая слезами корзиночку тоненьких косичек, зашептал:

— И больше ничего мне не надо, только видеть тебя. Я так измучился без тебя...

Я смотрела на клетчатую женскую кофту на костлявых плечах парня, на стертые задники туфлей девушки, на их слезы, крепкие бесконечные объятия, и пронзительная боль, и пронзительная радость охватили меня.

— Наемщик обманул всю бригаду, не заплатил. У метро какой-то старик дал на буханку хлеба. Потом нашел церковь. Попросил у батюшки работы, чтобы билет на поезд купить... Я заработаю. Еще три недели до свадьбы. Ты не думай, что если я детдомовский... Добьюсь, разберусь... Мы будем счастливы. Много ли нам надо? ...Была бы ты всегда рядом, — шептал он.

Глаза Христа... Вспомнила церковь в деревне, где находился наш лесной детдом.

...Идем с ребятами темными узкими коридорами. Низкие своды придавливают к земле. Вошли в длинную холодную комнату. На стенах, обшитых почерневшими от времени досками, от потолка до каменного пола — ряды темных икон. В углу за выступом стены узкое, как щель, окошко. Свет от него падает на странную икону. Вокруг все в мрачных тонах — и вдруг этот светлый чистый лик с безгрешными детскими, прозрачными как слеза бледно-голубыми глазами. В лице — всепрощение, все понимание, бесконечная доброта, устремление к высокому, праведному... Бледное, усталое лицо вдохновенно. В нем легкая грусть, непонятная внутренняя, восторженная, возвышенная вера. Он настоящий, святой, хотя совсем не похож на мудрых старцев с икон на стенах. Перед ними я испытываю робость, благоговение. А от этого лица не могу оторваться. Он взглядом очищает мне душу от накипи боли. Глядя на него, хочется верить во все хорошее, любить всех без страха, без оглядки, возвышаться в мыслях, надеяться. Он живой и вечный...

Еще бы хоть раз его увидеть...

Может, этот парень — его частичка...

ЧУЖАЯ БОЛЬ

Витя! Сидела я недавно, задумавшись, на лавочке в Первомайском парке. Вдруг услышала из репродуктора, что висит на столбе у входа, слова, произнесенные так, что молния по позвоночнику прошила: «И кто-то камень положил в его протянутую руку». Не знаю, о ком говорили по радио. Дальше грустная музыка заиграла. А у меня перед глазами сразу возникло сдавленное болью деревянное лицо дяди Вали, его тонкие, длинные, нервные пальцы... (Инвалид войны на самодельной каталке, помнишь его?)

Душа моя заметалась в безысходной тоске. Я задохнулась от вздымавшейся в груди обиды, возмущения, ярости. Потом несколько дней плохо чувствовала. Сердце будто надвое разломилось. «Надорвалось, чужой болью захлебнулось», — сказала бы баба Дуня.

А сегодня ночью был дождь, и утро встретило меня сияющей голубизной неба, радостными трелями птиц, бурной свежей зеленью искрящихся влажных листьев. Хрустальный прохладный воздух бодрит. Дышу полной грудью. Расправляю еще слегка дрожащую душу. Благодать, умиротворение потихоньку входят в сердце. Душа лечится...

Глава Вторая

В ГОСТЯХ

Уже месяц я живу у родителей. Целыми днями бегаю с ребятами по улицам, жую черную смолу, играю в карты. Раздолье! Иногда беспричинная грусть находит, но я пореву малость и на следующий день опять мчусь к друзьям. Правда, что-то тревожит меня во взаимоотношениях родителей. Оля часто надувает губы из-за денег. Но все это мимолетно, без долгой и громкой ругани, как в семьях соседнего подъезда. «По-интеллигентному», — объяснила мне Валя. В последние дни вообще, будто черное облако поселилось в нашей квартире, давит, беспокоит деда. И меня тоже. А сегодня Оля потребовала отвезти меня за город к родне. Дела ей какие-то надо утрясти с дедом.