Чтение онлайн

Кольцо его рук не даёт шевельнуться, потом вдруг резко разжимается - и я на дрожащих ногах пытаюсь устоять посередине комнаты. Плохо получается. Сквозь замутнённое сознание просачивается странно знакомое, близкое, давно позабытое, но такое горько родное. Музыка. Откуда-то сверху почти неслышно льётся нежная мелодия. Злая ирония. Это музыка любви и нежности двух сердец друг к другу, доверия и близости душ: всего того, что отсутствовало здесь, в этой клетке.

Меня поднимают, кружат в такт поющему воздуху, и тело совершает заученные движения, пока разум спит.

– Танцуй, танцуй со мной, утешительница! Только ты знаешь, как смирить лаву моей сути. Танцуй, танцуй!

Голос шепчет со всех сторон, увлекает и течёт, и я растворяюсь в нём и тону, и дна этому нет...

Надо мной склоняется недовольное лицо Орзуда. Вурхан чем-то очень рассержен. Он раздаёт кому-то указания и гневно размахивает короткими ручками.

Я плыву в спасительный сон.

Я не могу так жить, но должна... Должна, потому что со мной умрёт Память, наша Пра-Мать.

Эту песню пела мне мать. Врываясь маленьким смерчем в её покои, я кружилась и кружилась, чтобы затем в детском счастливом изнеможении раскинуть руки и упасть прямо в её нежные объятья, прижаться к груди, успокаиваясь под размеренное биение родного сердца. Мама бережно выпутывала веточки из моих растрёпанных и спутавшихся волос, редким гребнем расчёсывала их, улыбаясь радостям и невзгодам, выпавшим сегодня на долю её единственной дочери. Затем, тихо напевая, начинала выплетать косы, укладывая непослушные пряди в замысловатые узоры.

– Мамочка, а почему у девочек из других Домов волосы льются тяжёлой волной серебряного цвета? Косы их так красивы! А меня словно окунули в чан для покраски материи к Великому празднику!

Мама смеётся, изящные пальцы её ловко выбирают из моей гривы золотые нити:

– Память - это не всегда поддёрнутые серебряной пылью воспоминания, это счастливые и дорогие каждой рохо мгновения жизни, которые являются истинной ценностью, искупая все тягостные изломы Дороги Судьбы.

В косы вплетается тёмная змейка.

– Чёрное - это боль, раскаяние. Не познавший их не станет настоящим, достойным Дара Жизни, потому что не будет ценить рохо идущего рядом. Но иногда они подменяются ненавистью и злобой, тяжёлым грузом ложась на плечи.

Лёгкими касаниями освобождает из жаркого плена шею, и её обдувает тёплым маминым дыханием.

– Красные, отливающие рыжими всполохами - воспоминания и мысли, которые подталкивают нас, заставляют выбирать свои тропы на Дороге, освещают, ведут к цели. Но и они могут обмануть, заменив путеводный маяк костром мести. Этот костер погаснет и оставит тебя в темноте ложного Пути. Тогда рохо твоё будет скитаться, испепелённое внутри, по самым тёмным местам Туманных Долин и некому будет его позвать в благословенное спокойствие Материи.

Затем ложится белая полоса.

– Забвение, обратный лик Пра-Матери. Если бы его не было, то и мы не узнали бы силы нашей Богини. Иногда Дары её столь тяжелы, что разум не может позволить бренному телу идти дальше по Дороге. И тогда Милостивая посылает благословение, забирая боль и тяжесть, избавляя от ненужного груза.

Плетёт и плетёт напевая.

– Но только сам идущий выбирает тропы. Важно не ошибиться и взять с собой в Дорогу лишь самое необходимое.

Умиротворение царит в её светлых покоях, бликами играет на потолке, вплывает в окна ненавязчивым цветочным ароматом. Где-то за окном слышны отдельные звуки, напоминающие о бурлящей жизни. Но здесь - нега и покой.

Пригладила последний непослушный локон. Провела тёплыми руками по лицу, ласково сжала его ладонями и прижалась лбом к моему лбу.

– Радость моя, ты отмечена поцелуем Милостивой. Ты - Дар свыше, ведь таких не рождалось сотни Лун. Значит в тебе живёт особая сила.

Гляжу в небо её глаз и не могу насмотреться.

Она поднимает меня, отряхивает пыльное платье, подвязывает растрепавшиеся ленты. Увлекает за собой к кристальному фонтану, чтобы зачерпнуть ледяной воды и умыть нагулявшееся чадо.

– Посмотри, что ты видишь?

Недоумённо пожимаю худыми плечиками и всматриваюсь в успокаивающуюся зеркальную рябь.

Снова смеётся, обнимает меня. И мы вместе наклоняемся к водному зеркалу.

– Твои глаза. Они не голубые омуты, не серые льдинки, не медовые всполохи, и даже не чёрное спокойствие, как у твоего отца и братьев...

– Жаба подарила им цвет свей шкурки!

– Глупышка. Это цвет нежного молодого листочка - предвестника времени Пробуждения.

И мама поёт.

Поёт о радости, которая посещает каждый Дом вместе с первыми каплями дождя. Поёт о сверкающих дорогах, что соединяют родные сердца. Поёт о шёпоте трав и танце Звёзд.

Мне становится легко-легко, я вглядываюсь в воду, желая увидеть в себе то, о чем мне говорила мама, но в глазах рябит, затягивает в водоворот и несёт, несёт куда-то...

Резко выныриваю из сна. Жадно хватаю сухим ртом воздух.

– Пить.

Тишина.

Еле шевелю треснувшими губами.

– Пить.

Чьи-то руки приподнимают голову и вливают горькую тёплую воду.

Закрываю глаза. Откидываюсь на подушки.

Часть 3. Орзуд

Орзуд сидит рядом и пристально рассматривает меня. Потом переводит взляд на одно из дорогих колец на своём жирном пальце. Задумчиво поворачивая его со стороны в сторону, говорит как бы сам с собой:

– Кто бы мог подумать, что сегодня закончится всё именно так...

Отворачиваюсь от него.

– Что делать, - продолжает он - время неспокойное, тяжёлое. Многие Миры воюют, а другие падальщиками растаскивают лакомые кусочки. Торговцы не рискуют вести Караваны, олумов всё меньше и меньше. Беда-а-аа...

Да, я тебе верю. Ты же сам, как падальщик, хорошо разбираешься в том, что творится вокруг.

– Все благородные вурханы стараются не рисковать. Да и такими олумами не раскидываются. Сам....

Молчит многозначительно.

Такие имена вслух не называют, о таких гостях молчат, оглядываясь на свою тень.

– Ни один из ....э...столь благородных гостей не посещает бедные уделы вурханов. Это честь, честь! Не знаю, не знаю, к добру или к худу одаривает вниманием только тебя, только тебя...