Надежда
Шрифт:
Только теперь Маша оторвалась от работы и подняла взор на князя:
— В каких безобразиях? Да вам, сударь, благодарить нужно Господа Бога, что вам такая Евдокия Даниловна досталась — и красавица, и умница, и верная жена!
— Верная жена должна сидеть дома и ждать мужа, — сварливо проговорил князь. — А я как ни приду, никогда ее нет — шляется незнамо где!
— Вы прекрасно знаете, где, — возразила Маша. — По церквам ездит и благие дела творит, помоги ей Господи. — С этими словами она даже благочестиво перекрестилась, не выпуская из рук тряпки.
— Что по церквам шатается, я и сам знаю, — зло бросил Длиннорукий, — а вот что за благие дела она там творит — это еще вопрос!
— И как вам не совестно такое говорить, — не выдержала Маша. — А коли вы опять не в настроении, так ни я, ни Евдокия Даниловна в том не виновны!
— Это мы еще увидим, — зловеще промолвил градоначальник и направился к особой подвесной полочке, где стояла скляночка водки. Такие полочки, шкапчики и погребки были устроены чуть ли не во всех помещениях градоначальнического терема (если не считать покоев княгини), и князь всегда мог «поправиться» прямо там, где его заставала такая надобность.
Однако на сей раз «поправиться» князь не успел — в гостиную вошла Евдокия Даниловна.
— Здравствуй, князь, — поздоровалась она. — Здравствуй, Маша.
Горничная попыталась было подать знак хозяйке — мол, барин не в духе — но князь столь уничижительно зыркнул на нее, что Маша вздрогнула и принялась с удвоенной силой вытирать пыль.
— Ну, что скажешь? — не менее грозно посмотрел Длиннорукий на супругу.
— А что я должна говорить? — пожала плечами княгиня. Она уже почувствовала что-то неладное, но еще не могла понять, в чем дело.
— Говори, где была! — возвысил голос князь.
— В первый раз вижу, что тебя это волнует, — улыбнулась Евдокия Даниловна, хотя и несколько натянуто.
— А ты не увиливай, — не унимался грозный муж. — Отвечай, когда тебя спрашивают.
— Сначала в церкви…
— На Сороках?!
— Нет, ну отчего же? В храме Ампилия Блаженного, а потом в приюте твоего имени, раздавала милостыню сиротам.
— Да все ты врешь, — бросил князь.
— Можешь проверить.
— Проверю, проверю! А то знаю я вас, баб: чуть что — на сторону глядите. — И, недолго, но многозначительно помолчав, князь произнес слова, которые нарочно обдумывал и даже заучил по пути домой: — Жена, сегодня способная изменить законному супругу, завтра готова изменить Царю и Отечеству!
(О том, что поведение и образ действий самого князя Длиннорукого далеко не всегда способствовали благу Царя и Отечества, он из скромности умолчал).
— Не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне, — сдержанно промолвила Евдокия Даниловна. А про себя подумала: «Неужели он что-то проведал?..»
— Не понимаешь? — вскинулся князь. — Да о твоем непристойном поведении уже весь город гудит, вплоть до последней мыши в самой засраной харчевне!
— Какие мыши? — искренне изумилась княгиня. — Какая харчевня? Ты что, опять лишку выпил?
— С тобой не то что запьешь, а и вовсе сопьешься! — не унимался князь. — Ты ж не токмо себя позоришь — невелика потеря. И даже не меня, а все наше царство-государство. Что теперь о нас иноземцы думать будут, когда узнают, что градоначальничья жена — фройляйн с Чака штрассе!
— Кто-кто? — не поняла княгиня.
— Кто, кто! — передразнил князь. — Известно кто — Реалисмо! — блеснул он еще одним заморским ругательством.
Княгиня обернулась — и увидела Машу, которая уже не делала вид, что вытирает пыль, а слушала, открыв рот. Хотя она и не очень понимала, о чем речь, но всецело была на стороне хозяйки.
— Маша, сходи в прихожую, забери мои вещи и отнеси ко мне в светлицу, — велела Евдокия Даниловна.
— Ага, уже и перед собственной прислугой стыдно, — не без ехидства подхватил князь. — Маша, останься — мне, в отличие от некоторых, нечего скрывать от простого народа!
— Незачем ей слушать все эти гадости, — сдержанно возразила княгиня. — Маша — чистая и невинная девушка…
— В отличие от своей хозяйки, — перебил Длиннорукий. — Ну ладно, только снисходя к ее чистоте и невинности. Маша, ступай и делай, что хозяйка велела!
Маша поспешно вышла, а градоначальник продолжал разоряться:
— И не думай, что я буду все это терпеть! Ежели не угомонишь свою похоть, то я сам это сделаю!
— Какую похоть? — чуть не плача, проговорила Евдокия Даниловна. — Я никогда не давала тебе повода заподозрить себя в чем-то подобном!
— А какого беса ты чуть не каждодневно шляешься на Сороки?
— В церковь хожу, — ответила княгиня, побледнев. К счастью, супруг этого не заметил.
— В церковь или к этому попу, как его, отцу Александру? — не унимался князь. — Может быть, ты еще скажешь, что вместе с ним Богу молишься?
— Естественно, — справившись с волнением, не без некоторого вызова сказала Евдокия Даниловна. — А чем еще я должна с ним заниматься?
— Чем? Известно чем! — И князь произнес не совсем приличное слово, обозначающее то, чем, по его мнению, занимаются Евдокия Даниловна и отец Александр в храме на Сороках.
— Я — и отец Александр? — искренне изумилась княгиня.
— Да-да, ты и отец Александр! — стукнул по столу князь. — И не смей говорить, что это пустые поклепы!
— Именно что пустые поклепы, — подтвердила Евдокия Даниловна. Только теперь она поняла, что истинная причина ее посещений церкви Всех Святых пока что остается для мужа неведомой. Что, конечно, ни в коей мере не освобождало от соблюдения всевозможной осторожности впредь.
А градоначальник продолжал свои обличения:
— Ну ладно, раз уж законный муж тебе наскучил, так спала бы со своим попом — леший с тобой! Так нет же, ты же, чтобы угодить своему полюбовничку, еще и используешь мое государственное положение!
— Что?!! — еще более изумилась княгиня. И вдруг в ее голосе послышалось непритворное сострадание: — По-моему, князь у тебя уже началась белая горячка.
— Не прикидывайся дурой! — грозно прикрикнул князь. — А то я не знаю, кто от моего имени послал на Сороки чиновника, чтобы он составил смету на починку храма!