Чтение онлайн

У Хелины перехватило дыхание, она ничего не могла ответить.

– Ты никак не реагируешь, не выражаешь удовлетворения, за все 4 года нашей семейной жизни ты никогда не попросила меня заняться с тобой любовью. Если у меня появляется желание, то я должен просить тебя об этом, как нищий, который на улице просит милостыню; мне это чертовски надоело. Каждый раз, когда ты разводишь ноги, ты выглядишь так, как будто даровала мне царскую милость. Это не твоя вина. Твоя чертова мамаша воспитала тебя так. – Веди себя, как леди, в любых ситуациях. О господи!

Хелина уставилась на него, слишком ошеломленная, чтобы что-нибудь сказать. Она наблюдала, как он, стоя перед ней, снимает одежду, обнажая худощавое, прекрасное, загорелое тело, которое напомнило ей об этих ужасных снимках. На какую-то секунду она с ужасом подумала, что он бросится на нее, но он просто вышел в ванную комнату и через пять минут появился, отряхивая волосы и вытирая их насухо большим розовым полотенцем.

– Ты получила приглашение? – спросил он. – Я не получаю свою долю удовольствий дома, значит, я получу их гденибудь в другом месте.

– Я должна уничтожить ее, – прошептала Хелина побелевшими губами. – Я не могу продолжать встречаться с ней, зная все это, увидев эти отвратительные снимки.

– Что отвратительного в этих фотографиях? Фирме Кодак они понравились бы. У нее прекрасное тело, и что самое важное – она не стыдиться его. Ты можешь взять у нее несколько уроков.

Он вышел в туалетную комнату и начал одевать белую рубашку и смокинг.

– Куда ты собираешься? – спросила Хелина, оцепенев.

– На обед. Сегодня Хилари дает обед, ты помнишь об этом? Ты же настаивала, чтобы я вернулся вовремя с соревнований.

Никто не одевался быстрее Руперта, когда он собирался идти куда-то.

– Ты не можешь идти на обед после всего этого, – прошептала Хелина в замешательстве.

– Почему? Дармовая выпивка. Это гораздо лучше, чем оставаться здесь и выслушивать твои истерики. И потом я не люблю, когда в меня швыряют книгами, а этот флакон духов угрощающе большой. Не лучше ли будет, если ты тоже переоденешься? – Он завязывал галстук и неодобрительно рассматривал себя в зеркале.

– Неужели ты даже не извинишься за свою интрижку с Подж?

Руперт исскусно продел конец галстука в петлю. – Почему я должен извиняться за твои недостатки?

Теперь он причесывал все еще мокрые волосы, зачесывая их назад от висков и укладывая их двумя крыльями над ушами. Он отряхнул смокинг. – Можешь не беспокоиться и не просыпаться из-за меня. Я скажу Ортруде, или кто там у нас на этой неделе, что у тебя мигрень.

Хелина просто не могла поверить, что он может так легкомысленно отнестись к событию такой важности. А какие ужасные вещи он ей говорил. Действительно ли она так ужасна в постели? Только ли она виновата во всем? В ту минуту, когда Руперт вышел, она бросилась на кровать, ее сердце разрывалось от рыданий. Не в первый раз она пожалела о том, что расположила детскую рядом с их спальней. Она услышала царапанье в дверь и крики «мама», «мама». Хелина заскрежетала зубами. – Куда, черт бы ее побрал, делась Ортруда? – Царапанье стало более настойчивым. – Мамочка, почему ты плачешь?

Хелина одела темные очки и открыла дверь. Маркус почти что ввалился вовнутрь. На нем была голубая в белую полосочку пижамка, а в руках он сжимал матерчатого пурпурного скунса, которого Руперт привез ему из Аахена.

– Мамочка плачет, – сказал он с сомнением.

Хелина подняла его, наслаждаясь его мягкостью и запахом свежевыкупанного тельца.

– У мамы болит головка. Она понарошку ударила себя в висок, а затем головкой скунса показала на окно. – Мамочка ударилась в машине. Вот почему мамочка плачет.

Было похоже, что Маркус принял это объяснение. Хелина нервно высматривала, не появится ли тонкая струйка слизи из носа, что всегда возвещало о приближении астматического приступа (обычно вызываемого присутствием Руперта), но не заметила никаких признаков.

– Сказку, – оживляясь, потребовал Маркус.

– О, только не это, – подумала Хелина. – Ортруда, – позвала она. Но Ортруда, услышав, что Хелина остается дома, уже махнула в Страуд в «Веселую козу» на встречу с приятелями.

Руперт, дав выход своей ярости при Хелине, не получал удовольствия от обеда у Хилари, так как чувствовал себя очень виноватым. Хилари, несмотря на свои деспотичные рассуждения о точном количестве гостей, была обрадована, что он появился один.

– Что случилось с Хелиной? – спросила она.

– Мигрень, – коротко ответил Руперт.

– Это значит, что была ссора, – краешком губ произнесла Хилари. – Выпей выдержанного вина, это приободрит тебя.

Руперт остраненно смотрел на важных дам, все выпуклости которых были скрыты под строгими одеяниями, на их бородатых мужей, выглядевших так самоуверенно в смокингах. Если бы это не была годовщина свадьбы Хилари и Криспина, они бы не стали одеваться так изысканно. Все, за исключением Руперта, принесли подарки.

За обедом Хилари посадила его справа от себя. За столом не было ни одной подходящей женщины, с которой можно было бы пофлиртовать, некому было даже строить глазки. Обед был отвратительным – копченая форель, а затем заяц, тушенный во всем, что только произрастает и не произрастает в августе. Зная неряшливость Хилари, это блюдо с таким же успехом можно было назвать «тушеные волосы». [2]

– В чем дело? Что-то ты сегодня не блещешь, как обычно, – шепотом спросила Хилари и погладила его руку, передавая ему желе из красной смородины. Руперт не ответил на ее поглаживание.

– Что на самом деле случилось с Хелиной? – спросила она. – Вчера у нее все было в порядке.

– Зато сейчас у нее все плохо, – сказал Руперт. Он повернулся к немке с косой вокруг головы, сидящей от него справа.

– Наверное, Вы живете очень одиноко, работая с лошадьми, – обратилась она к нему.

– Наоборот, – ответил Руперт, – слишком много народа.

Каким идиотом надо было быть, чтобы взять и нагадить у собственного порога. Теперь придется уволить Подж, а Арчи и другие лошади так привыкли к ней, что теперь будут выбиты из колеи по крайней мере до середины сезона. Конюха найти, конечно, несложно, но такого как Подж – практически невозможно. И опять же, какого черта он связался с Хилари? Теперь она вызывала в нем только отвращение. За кофе утомительно тянулось время; Хилари настойчиво твердила, что она ненавидит разбивать окружение.