Напряжение
Шрифт:
– Ну да… - усомнился Кирилл, хихикнув, - заливаешь! Так не бывает.
– Не веришь?
– взревел Степан и придвинулся к нему.
– Мне не веришь? Потому что сам трус, наверно.
Кирилл отскочил в сторону, но тут вступился Николай, попридержал его за локти.
– Верит, верит, - примирительно сказал он Степану, - не видишь, что он тебя заводит, сядь.
– И ловко перевел разговор на баб.
Предмет был для всех интересный, но в бутылке уже ничего не осталось, а беседа требовала продолжения. Степан снова позвал вестового:
– Слушай, друг, еще бутылочку…
– Нельзя, норма, - угрюмо сказал Григорий, глядя в пол.
– Одну… Только одну… Мы все тебя просим… Человек ты или кто?
– Не могу, ребята, сказано: нельзя - значит, нельзя. Здесь строго.
Григорий захромал прочь от двери, вслед ему Степан пробурчал злобно: «У, сволочь косоглазая, ублюдок, креста на нем нет». Но не угомонился, минут через десять сам побежал к вестовому. Возвратился повеселевший:
– А ну, живо, у кого какое шмутье, давай сюда.
– И полез в рюкзак, достал немецкие сапоги, перевязанные веревкой.
– Я да не уговорю…
Свернули узел - у кого оставалась старая куртка, у кого рубаха… Степан отнес узел Григорию. Когда вернулся, потряс над головой ручищей: «Порядок!»
В томительном ожидании прошел час. Николай тренькал на гитаре, пел тенорком то грустные песни, блатные, то похабные, веселил байками и анекдотами. Наконец пришел Григорий, румяный и холодный, вытащил из карманов две бутылки самогона с затычками из газетных катышков, озираясь, поставил на стол.
– Ну молодец, паря! Ну молодец! Уважил… Садись с нами, пригубь за труды, - гудел Степан, щедро наливая ему первача.
– Я сразу увидел, что ты человек… Не ошибся.
Григорий сел бочком на стул, польщенный его словами.
– Первые вы такие, что ли, - улыбнулся губатым ртом, - знаю, что нужно вашему брату. Я здесь уже второй месяц, отправлял и на Питер, и на…
– Во-во, и мы туда же, - перебил его Кирилл, уже не владевший своим телом после полстакана самогонки, - а что будет - не знаем…
Степан резко и зло тряхнул рукой в его сторону:
– Кончай разговор о делах. Наши дела - это наши дела. Со смертью в кошки-мышки играем - кто кого…
Не слушая его, Кирилл налил себе еще до краев, выпил разом с каким-то отчаянием и, сокрушая стулья, натыкаясь на косяки, рванулся на двор блевать; вполз обратно пепельно-серой тенью, в испарине, стонущий, с перекошенным ртом, повалился на койку и намертво отключился.
Степан пил не переставая и, казалось, не пьянел. Лишь речь стала замедленной, рваной, расширились зрачки и лицо приняло свекольный оттенок.
Во двор въехала машина, поурчала, затихла. Бибикнула коротенько дребезжащим фальцетом.
– Это меня, - повернул голову к окну Григорий.
– Товар привезли. Ну, спасибо за угощение.
Он вышел на улицу. Черный сундук фургона, поставленного задом к самому дому, заслонил луну, кусок темно-синего, с редкими блестками звезд неба. Слышались голоса, хруст снега под ногами. Григорий отыскал сопровождавшего машину офицера. Им оказался пожилой капитан с головой, обмотанной женским платком.
– Warum la?t du warten? Du verstehst nicht die Zeit zu schatzen.
– Голос у капитана был высокий, неприятный.
– Der Wagen mu? arbeiten und die Leute mussen auch arbeiten, nicht stillstehen. Mach schneller auf! [2]
2
Почему заставляешь ждать? Ты не умеешь ценить время. Машина должна работать, люди должны работать, а не стоять. Открывай скорее! ( Нем.)
Шофер, неторопливый эстонец, обстукивавший сапогом колеса фургона, услышал речь капитана, подошел к нему.
– Herr Hauptmann, das ist ein Russe, er spricht deutsch nicht [3] , - повернулся всем телом к Григорию.
– Госпотин капитаан нетофолен, он гофориит, что нато скорей открыфать склаат.
Григорий снял замок с каптерки. Два солдата начали таскать ящики, коробки, кули. Капитан, сев на бочку, засунул руки в рукава шинели и задремал.
Пока машина разгружалась, шофер поднял капот и, перегнувшись, стал что-то подвинчивать отверткой при свете маленькой аккумуляторной лампочки. Григорий подошел к нему, тоже сунул голову под крышку - от мотора веяло теплом.
3
Господин капитан, он русский и не говорит по-немецки ( нем.).
– Барахлит?
– Та неет, контакты нато почистить.
– На Григория уставились внимательные карие глаза.
– Ну?..
– Приехали, сегодня.
– Голос Григория снизился до полушепота, заговорил отрывисто, четко, словно отбивая телеграфным ключом.
– Из Таллина… Трое… Моряки… Старший - Степан… Капитан-лейтенант… Орден Красного Знамени… Кирилл, Николай - рядовые… Один радист… Фамилии неизвестны… Готовят на Ленинград…
– Транспорт?
– Пока неясно.
– Понял.
– Громко: - Ты что думаешь, мне помогаешь? Тал пы лучше шкурки, чем стоять пез дела. У тепя есть мелкая?
– Вроде есть, пойдем поищу, - ответил Григорий, выпятив нижнюю губу.
И они пошли в каптерку.
Последующие дни были монотонными, серыми, как армейское сукно: вставали в восемь, разминались, пили темную бурду, именовавшуюся кофе, с маленькими и тоненькими кусочками довольно свежего хлеба (выпечки тысяча девятьсот тридцать девятого года - по клейму на целлофановой обертке) и расходились по углам. Кирилл включал паяльник, подпаивал разноцветные проводочки в рации, воняя канифолью, потом шел во двор с мотком провода, забрасывал антенну на одну сосну, противовес - на другую, сматывал, обсыпаясь мягким, пушистым снежком, искал новое дерево… Николай валялся в тельняшке на кровати, зубрил уставы Красной Армии. Степан ходил крупными шагами тут же, заложив руки за спину, что-то бубнил себе под нос. Неожиданно тыкал пальцем в Николая: «Ты из энкавэдэ. Спрашивай». Николай поднимался резво, сжимал губы, насупливал брови: «Товарищ капитан-лейтенант, ваши документы… Так, фамилия?» Степан отвечал не запинаясь: «Калмыков Степан Федосеевич. Родился в деревне Гужи Вятской губернии в тысяча девятьсот шестом году в семье крестьянина-бедняка…» Ответив, сам спрашивал Николая: «По каким улицам пойдешь из Торгового порта на Петроградскую?.. Где находится улица Марата?..»
После тощего обеда вылезали втроем без особой охоты на залив (надо стаптывать ботинки, обнашивать форму!). Разговаривать было не о чем, бескрайние льды наводили тоску, тишина и безлюдье страшили. Впрочем, однажды Николай увидел стоявшего вдали под сосной гитлеровца в каске и с автоматом, показал на него Степану, но тот и смотреть не стал: и так было ясно, что их не оставляли без присмотра. Потоптавшись бесцельно с полчаса, плелись обратно в прокуренный, заплеванный, провонявший потом, грязью, но хоть теплый дом.