Народ Моржа
Шрифт:
В кланах имазров и аддоков присутствие выпускников школы активно подрывало влияние старшего поколения, а военные действия сильно сократили численность среднего. У молодежи родной язык быстро выходил из моды – престижными считались русский и лоуринский. В итоге в обиходе утверждался жуткий сленг, состоящий из дикой смеси разных кроманьонских языков с вкраплениями неандертальских словечек и звукосочетаний из словаря питекантропов – для выражения особо сильных эмоций. Престарелые главы кланов – Данкой и Ващуг – вели себя смирно, прекрасно понимая, что власть их держится на чужом авторитете, а не на собственном. В общем, будущее этих общностей казалось Семену весьма и весьма сомнительным.
Лоурины окончательно убедились, что именно они самые сильные, умные и красивые. Дело явно шло к тому, что в поселке вот-вот возникнет филиал школы, Семену формально неподвластный. Он не возражал, только ему было обидно, что русский язык, сделавшись «международным», начал стремительно засоряться, деградировать и меняться. Поделать с этим ничего было нельзя – родной язык выработан земледельцами-христианами, а пользуются им здесь охотники-шаманисты.
Ситуация с мамонтами осталась неясной. Ни один из них не подошел к стогам сена. Правда, и зима в этом году оказалась на редкость благоприятной для травоядных.
Семен не сомневался, что весной неандертальцы тронутся в путь: «Не все, конечно, но очень многие погрузятся на свои уродливые катамараны и поплывут в сказку, которую я для них придумал. Попытаться их остановить? Или возглавить?» Он мучительно колебался: «кроманьонская» половина его разума бурно протестовала, «неандертальская» – наоборот. Когда же в разгар зимы на берег реки начали приходить новые группы неандертальцев, «кроманьонец» замолчал, и решение было принято. Громогласно оповещать о нем Семен никого не стал, а просто отправился к лоуринам, дабы посоветоваться с руководством племени.
Как и в прошлый раз – много лет назад – руководство не обрадовалось новой затее, но отнеслось к ней с пониманием: раз не можешь иначе – плыви, чем можем поможем. А просил Семен не так уж и мало: подкормить этой зимой неандертальцев (в последний раз!), поделиться (отдать почти все!) весной продуктами длительного хранения – пеммиканом и вяленым мясом, отдать (безвозмездно!) два приличных каноэ и нарту с полуторным комплектом ездовых собак. А еще сети, ремни, плетеные ременные веревки и совсем немного глиняной посуды.
– Как там звучит это новое слово? – обратился Кижуч к Медведю. – На «ж» начинается?
– Жаба, что ли? А, жадность! – вспомнил старейшина.
– Во-во: она-то у Семхона и завелась!
– Да не-ет же! – заверил Медведь. – Это он нас на нее проверяет. Детишек проверяет, старейшин проверяет – житья от него не стало! Вот из принципа дадим ему все, и пусть проваливает!
– А еще он цены норовит сам устанавливать, – развил тему Кижуч. – И секреты наших магий всем задаром раздает! Что хочет, то и творит – ну, просто друк… драк… дриктатор какой-то!
– И этот – как его? – орлигарх! – добавил Медведь.
– Но-но, – возмутился Семен, – попрошу без оскорблений!
– Оскорблений?! – взвился старейшина. – А кто нас монополистами обзывал?!
– Так вы ж они и есть!
– Да?! А когда твои хьюгги домп… димп… демпингом занимаются – это как?! Так и надо, да? Мы что, должны задаром колдовать?!
– Это вы-то колдуете?! – изумился Семен. – Менеджеры несчастные! Дистрибьюторы первобытные!
– Ди-стри-бю… Кто? – заинтересовался Кижуч. – Это кто такие?
– Не знаю, – честно признался Семен, – но слово ругательное.
Побывать в поселке и не зайти в «ремесленную слободу» Семен, конечно, не мог. Его старая шутка, что хозяйство Головастика скоро станет настоящим поселком, при котором будет охотничья «слободка», давно уже перестала восприниматься как шутка. Там было уже добрых полтора десятка надземных и полуподземных жилищ. Впрочем, счет очень условный: помещения перестраивались и достраивались, соединялись крытыми переходами, жилые отсеки превращались в производственные и наоборот. В этом неряшливом нагромождении конусов и куполов, срубов и загородок, крытых шкурами и дерном, с превеликим трудом угадывалась центральная мастерская, построенная когда-то самим Семеном. Появляясь здесь, он почти каждый раз обнаруживал, что планировка изменилась и надо заново выяснять, какой вход куда ведет.
Семен сунулся в «дверь», которая показалась ему наиболее перспективной. И оказался в ткацком цехе. Трое кроманьонских ткачих немедленно прекратили работу и предприняли попытку быстро покинуть помещение – через другой выход. Поскольку сделать это они хотели одновременно, ничего не получилось – застряли. Две неандертальские подсобницы бежать не пытались и наблюдали за действиями своих коллег с некоторым злорадством.
– Стоять, бояться! – рявкнул Семен. – Смир-рна!!!
«Смирно» женщины не встали, но толкотню прекратили и повернулись к грозному начальнику.
– Куда разогнались? Чего испугались?
– Да-а-а, – заныла та, что была постарше. – Ты только и знаешь по попе драться, а мы тут страда-аем!
– Клеветать не надо, – поучительным тоном сказал Семен, – в прошлый раз я вас почти не бил. Когда кормили?
– У-утром… И днем корми-или… А он не жрет.
– А вчера?
– Вчера он заду-умался… И пол-оленя съел.
– Не лопнул? Хорошо! Обувь, одежда?
– Мы ши-или… – на разные голоса затянули женщины. – Мы ши-или, чини-или, чи-истили… А он все равно!
– Так, – сказал Семен и грозно нахмурился. Это было замечено, и тетка, похожая формами на колобок, испуганно затараторила:
– Я ему торбаза новые сделала! Красивые! С узорами! С нашивками! А он к ним ножи приделал! Железные! Дырок навертел, все испортил – во дурак-то!
– Ножи?! Зачем?
– Чтоб по льду ездить!
– Ну и как, поездил?
– Поездил-поездил, – перебивая друг друга, разом заговорили женщины. – Разогнался, остановиться не смог и в полынью упал! Где мы воду берем!