Чтение онлайн

Она замолчала и с какой-то неловкостью посмотрела на нас. Мы тоже смущенно заерзали, а затем стали уверять Нину Александровну, что любим Илью Сергеевича таким, какой он есть. Одарив нас благодарной улыбкой и сказав, что не будет нам мешать, Нина Александровна вышла…

Мы обожали Нину Александровну. Всем нам казалось, что рядом с Глазуновым не может быть никакой другой женщины. Наверное, втайне каждый глазуновец мечтал о такой же спутнице жизни — женственной, нежной, красивой и в то же время стойкой, выносливой и умной, всепрощающей, понимающей, влюбленной в Искусство.

С каким уважением и трепетом Глазунов всегда прислушивался к Нине Александровне, говорящей об искусстве, — она обладала утонченнейшим вкусом и природным чутьем красоты.

— Посмотрите, — запомнил я, как она отзывалась об одной репродукции с картины художника с незнакомой фамилией, раскрыв перед нами книгу «Русская старина», — какой черный, трагический конь, как он потрясающе держит аккордом всю картину. А ведь это не Васнецов, не Нестеров, а просто какой-то художник, каких сотни выпускала Академия. Но ведь какая высота образа!

Нина Александровна всегда очень любила цветы. Гости знали это, и потому пышные, свежие букеты постоянно окружали нас в доме Глазунова, наполняли музейную обстановку нежным благоуханием.

В черный весенний день 87-го года на отпевании Нины Александровны было такое море цветов, какого не видал я больше нигде и никогда. Все любили ее…

Не раз доводилось мне встречать у Шефа Сергея Владимировича Михалкова.

— Здравствуйте, Сергей Владимирович, — всегда говорил ему я. Но Михалков, казалось, даже не видел меня, глядя в упор и как-то рассеянно, как на какую-то часть интерьера. Высокий, прямой, медленно и с сознанием своего исключительного достоинства, входил он в гостиную. Если Шеф поил его чаем и угощал на кухне, нас никогда не приглашали присоединиться, хотя со всеми другими визитерами, кто бы они ни были, Глазунов непременно старался свести своих студентов за одним столом, дать возможность и послушать, и высказаться. Рядом с Михалковым Шеф, молодея, сам, видимо, становился словно бы студентом, стараясь упредить любое желание почетного гостя. Так Шеф относился к тому, кто с самых первых шагов увидел мощь его таланта, помог обосноваться в Москве. Бесконечная благодарность благодетелю не позволяла притупляющей память силе времени замельчить, а то и вовсе забыть значение автора трех гимнов в судьбе Шефа.

Видел я однажды у Глазунова и Владимира Осипова, недавно вышедшего из тюрьмы, отсидевшего восемь лет за самиздатовский журнал «Вече». Измотанный, покрытый недельной щетиной небольшого роста человек с затравленным блеском маленьких глаз и неповоротливыми, каменными, впалыми губами совсем не походил на интеллектуала-патриота.

— Товарищ Шаньков, надо спуститься вниз, выйти из подъезда и по переходу пройти под Калининским. Купи сигарет — вот деньги. Если есть хвост, сразу поймешь. В жизни все как в кино. Должны стоять двое. Их видно за версту… Потом — сразу обратно…

С последним поездом метро я провожал Осипова, снабженного тем, за чем он, собственно, и приходил к Глазунову — денежной подмогой. Куда ехал этот надломленный человек, было неизвестно. На вопросы он отвечал уклончиво и нехотя, а от моего предложения воспользоваться для ночлега моей квартирой с опаской отказался…

А сколько к Глазунову приходило сумасшедших пустозвонов, чтобы забрать у него драгоценное время! Помню, как однажды Шеф, забежав в библиотеку, закрыл дверь и зашептал:

— Мишенька, надо сделать один трюк. Там сидит ненормальная старуха, к несчастью — моя родственница. Она нас с Ниной извела уже. Три часа говорит. У нее болезнь — монолог. Ну, даже не передать. Бу-бу-бу, бу-бу-бу… «У меня по утрам живот болит. Встаю, сразу — кефирчику. А вчера ко мне дочь приезжала. Лет пять назад в Москве сыр лучше был…» — С ума сойти можно! Значит, так: мы тихонько выйдем, откроем дверь, и ты позвони, будто только пришел. А потом заходи в гостиную и… Ну, придумай что-нибудь! Скажи, что нам пора ехать по делам — машина ждет. Или нет. Она поймет. Скажи, что надо подняться в мастерскую, отбирать работы для выставки…

Огромный круглый ампирный стол посреди гостиной всегда горой завален книгами, между которыми высятся стрелы свечей, зажигаемых Глазуновым в честь нескончаемого потока ежедневных гостей. Крохотные островки отвоеваны пепельницами, телефоном и пухлой, потертой и растрепанной телефонной книгой, исписанной размашистыми иероглифами Шефа.

— Вот, поглядите, господа, — новая монография о Серове. Только что купил в Доме книги. Нечего удивляться. Вы же нигде не ходите, ничего вам не интересно… Алло! Слушаю вас внимательно! Я вас внимательно слушаю, — грозно, низким голосом рычит он в трубку. — Ааа! Березова! — смягчается он, — здравствуй, дорогая. У меня тут двадцать человек вокруг. Все чего-то хотят… Давай. Хорошо. Жду. Какое завтра?! Нужно было уже вчера!.. Вы видели, господа, — нажимает кнопку и накручивает чей-то номер, — какие я репродукции из Лувра привез? Олегушка, родной, вон там, в углу, пачка. Разверни аккуратнейшим образом. Как свое. А это и есть свое — вам привез, господа, для мастерской… Алло! Здравствуйте! Некто Глазунов беспокоит. Наташа? Нет? А с кем имею честь? Валя? Очень приятно, Валечка. У вас такой нежный голос, жалко, что я с вами еще не знаком. Ах, недавно… Понятно. Милая Валечка, соедините, будьте так добры, с Валентиной Прокофьевной. Валентина Прокофьевна? Здравствуйте, многоценимая и высокоуважаемая моя благодетельница. Два СВ в Ленинград. Сегодня. Понимаю. Но сам полчаса назад еще не знал. Милая, вы же знаете… Да. Пишу: «Красная стрела»… Вечный должник! Кстати, вы меня забыли совсем. А я вас сижу и целыми днями жду… Конечно… Лучше вечером. Спасибо, спасибо, целую следы ваших ног…

Бросает трубку. Звонок в дверь.

— Черт побрал! Кого там еще несет?! — громко, отчаянно кричит Глазунов.

Входит незнакомый нам мужчина, блестя очками, застывает у порога.

— Ааа! Дорогой… Не ждал. Куча дел. Через пять минут уезжаю. Хочешь сидеть — тихо сиди. Времени на разговор нету. А вообще-то надо звонить, договариваться. Ко мне это неприменимо — шел мимо, гляжу — огонек. Так что или оставайся, но это ни к чему не приведет, или расстаемся. Значит, расстаемся. До свидания. Рад бесконечно… Сумасшедший дом!..

И вот он уже, вырвавшись из стальных лап суматошной Москвы, летит быстроходным поездом через ночь, отделяющую его от города детства и юности, куда так манит всегда набраться новых сил, впечатлений, чтобы через два дня снова вернуться назад, ободренным, окрепшим, готовым сражаться дальше.

Женечка сидит высоко на стуле, помещенном на большой деревянный куб, сбитый из толстых досок. Ее милая аккуратная головка чуть склонена набок, глаза задумчиво полуприкрыты ресницами, волосы, разметавшись по плечам, вплавляются густым каштановым тоном в синеву платья. Серебристый свет из окна волшебно лепит Женечкины черты, еле уловимо струится по складкам одежды, снова вспыхивает на нежной кисти руки и тихо гаснет где-то у ног.

Женечка сидит в самом центре рощи мольбертов с водруженными на них холстами. Оттуда, из рощи, нет-нет да и выглядывает то там, то тут голова, сосредоточенно всверливаясь глазами в нее, в Женечку. Тишина… Звякает стекло. Это кто-то, подлив масла в баклажку, задел бутылкой о металлический винт этюдника. Шуршат кисти. Слышно, как чья-то рука роется в коробке, громыхая тюбиками… Какая дивная пластика! Как хорошо это темное платье с фоном! Какое удивительное состояние! И сама Женечка — просто прелесть. Оттого и пишется легко, запоем, и восторг растекается по всему телу от сознания своей причастности к красоте, способности ее видеть, ею наслаждаться, ее передавать…

Из коридора слышен уверенный стук приближающихся каблуков. Настежь распахивается дверь, и в проеме показывается подтянутая фигура Шефа:

— Все на месте?

Мы замираем, обернувшись к Глазунову, сами еще там, в обоих холстах, но уже понимая, что с Женечкой на сегодня покончено.

Шеф, лавируя между мольбертами, влетает в мастерскую. За ним едва поспевают Петр Петрович Литвинский и незнакомый нам мужчина с огромной головой.

— Здравствуйте, господа! Хорошая постановка! — прищуриваясь, разглядывает Шеф Женю. Всматривается в наши холсты. Он весь напряжен. Неизвестно, с чем приехал — разбомбить или подбодрить.