Чтение онлайн

Телевизор в соседней комнате взорвался восторженными криками болельщиков, приветствующих удачный бросок.

– Восемнадцать лет, – пробормотал Рид. – Восемнадцать лет вместе. А в финале моя жена исчезает за горизонтом, потому что… потому что… – он взглянул на конверт, – ей хочется – пардон, ей нужно начать все сначала. Начать сначала? – выкрикнул он во весь голос, словно иначе смысл слов до него не дошел бы. – Не будь это так затаскано, я помер бы со смеху. «Тельма и Луиза» отдыхают! – Его черты вновь исказились от гнева. – Только я-то ничего подобного не заслужил, уж вам это отлично известно, черт побери! Боль читалась на его лице. Я видела, как ярость сменяется обидой, недоумением. «Рид ее обожает», – сказала как-то Рослин. Прошли годы, и я ощутила тот же безошибочно узнаваемый укол зависти.

– Возможно, ты тут вообще ни причем, Рид, – тихо сказала я. – Возможно, все дело в самой Рут.

Скотти презрительно поморщился. Если не способна помочь, говорили его скривленные губы, лучше заткнись. Ходячий здравый смысл, Скотти и тут нашел нужные слова:

– Не гони лошадей, Рид. Ты расстроен, оно и понятно. И все же ты наверняка преувеличиваешь размеры катастрофы. Дай Рут время. Все произошло спонтанно и без видимых причин. Ты скажешь, что моя версия хромает на обе ноги, но, быть может, Рут просто закрутила курортная атмосфера? Соблазны гор и все такое?

– Пока не знаю, что я буду делать, – ответил Рид, – зато знаю точно, чего делать не буду. Я не буду торчать тут один как перст и принимать эту бодягу, как… – его голос упал, – как Рослин. Рут не только бросила меня, но и детей украла в придачу. Готовый сюжет для «мыла», кретинских ток-шоу и прочего теледерьма. Рут увезла наших детей. Украла. И если она надеется, что я сложу руки, – она сильно ошибается… Я невольно съежилась, ожидая неизбежного «сука», но Рид оборвал себя. И следующие его слова сочились тоской и мукой:

– Я не позволю ей вот так просто уйти, ясно вам?

Бросив эти слова мне в лицо, Рид исчез так же внезапно, как и появился. Он этого уже не увидел, но я кивнула ему вслед. Он любил Рут. И я его понимала. Я тоже любила Рут.

В приступе внезапной дикой усталости я подтянула ноги, уткнулась в колени подбородком и принялась массировать виски, лоб, морщину между бровей. Неверно приняв мой жест за облегчение, Скотти впился в меня взглядом:

– Ну? Так ты знала!

Я вскинула голову. Будь у меня силы на рывок, я бы набросилась на собственного мужа с кулаками.

– Если бы я собиралась врать, Скотти, что помешало бы мне соврать тебе с той же легкостью, что и Риду?!

Подтекст моего ответа напрочь отбил у Скотти желание продолжать допрос. И этот же подтекст был предвестником семейных сцен, через которые нам еще предстояло пройти. Скотти присоединился к детям и телевизионному матчу по баскетболу, оставив меня наедине с вопросами, ответы на которые были у одного-единственного человека на свете.

Как ты могла! Как ты могла все бросить! Как ты могла бросить меня!

Какая мука – ждать писем или звонков, которых все нет и нет. Сначала безумная мука, со временем она превращается в апатию. Уж кому-кому, а мне следовало бы привыкнуть. Но ведь прежде я ждала писем или звонков от незнакомых людей, безликих редакторов. Теперь я ждала вестей от Рут. Две недели перетекли в месяц, затем в шесть недель, в два месяца. От Рут – ничего. Ни объяснений, ни извинений, ни слова о том, что ошиблась, передумала, рассчитывает вернуться. Ничего. Даже дети получали послания от Слоун и Грейсона: конверт для Бетти прилипал к пальцам от потеков фиолетового сургуча; открытка для Джея, если не считать красочного горного пейзажа на лицевой стороне, не несла никакой полезной информации.

Исчезновение – акт исключительной жестокости. Ей всего-то и нужно было произнести три слова: «Я уезжаю навсегда». Я не стала бы ее останавливать.

А теперь остановилась моя собственная жизнь. Десятилетие необычайной близости расплющилось о железобетонную сваю. Но это не был несчастный случай. Это был сознательный выбор человека, которого, казалось, я знаю как саму себя и который знал меня, как никто другой из родных и близких. Рядом со Скотти, рядом с детьми я была одинока – абсолютно, неотвратимо одинока.

Рут была моим якорем. Я на нее полагалась. Лишенная ее поддержки, я бездумно дрейфовала по волнам жизни, ежеминутно сверяясь с часами: что сейчас делает Рут? Поначалу меня сбивала с толку разница во времени, но очень скоро я привыкла и, думая о Рут, автоматически отнимала два часа. Вот сейчас она встала бы с постели, как всегда, в одной футболке. Умылась, протерла лицо лосьоном. А сейчас пьет кофе, щедро разбавленный молоком, вполуха прислушиваясь к новостям. Жует пересушенный коричный тост с изюмом и проглядывает «Думсбери» в надежде наткнуться на статейку о феминизме, после чего звонит мне… позвонила бы, если бы сидела на кухне в соседнем доме… чтобы рассказать о письме в газету от женщины, которая ненароком вышла замуж за некрофила. Отсмеявшись, мы поделились бы планами на день. Несмотря на промозглый день, Рут занялась бы прополкой, потом появилась бы на крыльце в своем костюме наездницы.

Наши жизни были так прочно переплетены, что я не могла ни задумать, ни тем более завершить ни единого простейшего дела, чтобы не вспомнить о Рут. Выбор видеокассеты или продуктов на ужин, высадка рассады в декоративные горшки на террасе, складывание глаженых рубашек – теперь все стало проблемой. Я увязла в гнетущей бесцельности существования; я в буквальном смысле влачила свои дни – волочила ноги из комнаты в комнату, мимоходом отмечала уверенную поступь весны, ее угасание и зарю лета – приход и уход сезонов, когда-то восхищавшие и будившие вдохновение.

Я не писала. Прежде образец продуктивности, рассчитывавшая день по минутам, чтобы ничто не отвлекало меня в школьные часы детей – мои рабочие часы, я теперь забросила домашние дела, звонки отдала на откуп автоответчику, а вечерами частенько обнаруживала себя у прилавка в супермаркете, где безучастно ждала, что готовое блюдо прыгнет мне в тележку. Как когда-то в юности, я стала заглядывать в книжные магазины, где праздность была привычна, приветствовалась. Неистребимая жажда действия, присущая мне от природы, – напасть для Скотти и детей – незаметно сменилась неприкаянностью. За последние десять лет я отдалилась от прежних друзей или упустила возможность завести новых. Мою память точил любимый афоризм матери – чтобы иметь друга, нужно самому быть другом. Я не раз вспомнила шутливый ответ Рут на мое виноватое замечание, что стоило бы пригласить новых соседей на обед: «А зачем? У меня уже есть ровно столько друзей, сколько мне нужно».