Чтение онлайн

– Это ласковое жало? – Желтоглазая, затаив дыхание, во все глаза смотрела на шприц.

– Что? – не понял Дик.

– Жало, которое есть у вас, у жестоких! – возбужденно ответила она, не отводя взгляда от открытой аптечки, заполненной шприцами. – Его укус дарует блаженство и изгоняет любую боль, даже самую нестерпимую!

Девушка осторожно коснулась кончиком пальца пластиковой капсулы шприц-тюбика.

– Оно может избавить от любых страданий... – шептала желтоглазая, благоговейно гладя шприц, словно божественную реликвию, – и взамен заберет твою душу быстрее, чем отвар из пятнистых грибов...

– Картрайт, если она просит морфий, не давай! – Дик вздрогнул от неожиданности. Мерфи возник рядом, как всегда, неожиданно, словно из ниоткуда. – Уродцы подсаживаются на него с первого же укола. Если, конечно, ты не задумал сделать из нее личную ручную обезьянку.

– Я хотел вколоть ей противостолбнячную сыворотку, сэр! – ответил Дик. – В рану могла попасть инфекция!

– Она лиг, капрал, живет здесь всю жизнь, и местные инфекции ей нипочем! – Капитан присел рядом, щурясь в темноте. – А вот наши антибиотики запросто могут отправить ее на встречу к Шаро Предрекшей. Просто перебинтуй ей руку и все. Кто знает, что у нее за биохимия... Вон, видишь, как бодренько она шастает почти голышом по токсичным зарослям. И заметь, сок растений на ее коже не засыхает. Она не пачкается, в отличие от нас. Ты картридж давно проверял?

При появлении капитана желтоглазая отдернула руку от шприца и теперь вслушивалась в их разговор, переводя желтые кляксы зрачков с Дика на Мэрфи. Картрайт поспешил убрать шприц в аптечку и вернуть ее в подсумок. Он открыл диагностическую панель и посмотрел на фосфоресцирующий в темноте датчик состояния воздушного фильтра.

– Износ картриджа пятьдесят процентов! – воскликнул Дик. – Как же так, сэр, мы же ставили свежие фильтры перед самым вылетом! Их должно хватить еще минимум на неделю!

– Мы третьи сутки не вылазим из токсичных джунглей, – покачал головой Мэрфи, – едкая пыльца, грязь, пыль, насекомые, споры ядовитых грибков и прочее дерьмо – все это витает тут в воздухе тоннами. Картриджи изнашиваются намного быстрее. А запасной комплект у меня всего на один скафандр, остальное осталось там, на поляне, вместе с экспедицией. Так что у нас есть трое суток, максимум – четверо, чтобы добраться до «Наследия».

– Сэр, она говорит, что «жестокие» не уйдут из района до завтрашней ночи, и уходить отсюда нельзя, – сказал Дик.

– Кто не уйдет? – заинтересовался Мэрфи с легкой улыбкой.

– «Жестокие», сэр! – ответил Дик. – Так они здесь называют хайнаньцев.

– Картрайт, – капитан иронично усмехнулся, – «Жестокими» лиги называют чистых людей. Всех. Не только хайнаньцев. Или ты думаешь, что сами себя они называют лигами? – Он насмешливо хмыкнул. – Это тебе для общего развития. Но раз она так сказала, то зря рисковать не будем. Да и Райли надо отлежаться, если старик не придет в себя, дело дрянь. Других ученых у нас не осталось. Так что теперь у тебя есть время вдоволь поспать. Ты, кажется, хотел? – Мэрфи поднялся на ноги и исчез в темноте.

– Твой друг не хочет, чтобы ты дал мне ласковое жало? – спросила желтоглазая, когда капитан ушел.

– Он сказал, что оно может вызвать... что оно может причинить тебе вред, и его лучше использовать только в крайнем случае, – Дик попытался сгладить ситуацию. – Давай я тебя перевяжу. Это не больно, это просто ткань, она поможет остановить кровь. – Он принялся накладывать ей на рану стерильную самоклеющуюся повязку.

– Дядя Цзянь тоже так говорил, – задумчиво произнесла девушка, послушно протянув ему руку, – ласковое жало дарует блаженство и избавляет от страданий, взамен забирая душу... – Она тряхнула головой, словно снимая с себя наваждение. – Однажды ему удалось добыть его. На это можно было выменять годовой запас еды, но... Дядю с рождения терзали сильные боли, и почти всю свою добычу он обменивал на отвар из пятнистых грибов. Он позволил ласковому жалу ужалить себя, и оно даровало ему избавление. Дядя говорил, что впервые в жизни он не чувствовал ни боли, ни тревоги, только умиротворение и блаженство. Но взамен оно отобрало у него душу, и вскоре он ушел. Сказал, что ласковое жало обещает ему новое успокоение, и ему необходимо идти к Грохочущей Реке, в Санься, прозрачный пузырь жестоких.

– Центр «Санься»? – удивился Дик, собирая аптечку. – Это же очень далеко отсюда!

Девушка грустно склонила голову, и желтые кляксы зрачков стали не видны. Дик, воспользовавшись случаем, оглядел ее повнимательнее. Ее ровная кожа, на ощупь напоминавшая резину, на вид ничем не отличалась от человеческой, и если не брать в расчет жутковатые глаза, она была милой и привлекательной девушкой даже по меркам чистого человека.

– Он считал, что сможет работать для жестоких, – печально вздохнула желтоглазая, – а они за это дадут ему еще одно ласковое жало. Отец пытался отговорить его, у дяди были очень короткие руки, много чего он делать не мог. Жестокие не захватывают таких людей, они их сразу убивают. Но дядя все равно ушел, с тех пор мы с отцом остались вдвоем.

– Вы жили вдвоем? – Дик убрал аптечку в подсумок. – Мне казалось, что ли... люди, подобные вам, стараются держаться вместе.

– Сначала мы жили вместе с общиной, у подножия горы, – ответила девушка, – но когда я стала старше, отец с дядей сказали, что внешне я слишком похожа на жестоких, и нам лучше жить отдельно от всех, чтобы зря не волновать людей. Они построили жилище на вершине, и мы переселились туда.

– Те люди, которые напали на вас, они это сделали потому, что ты похожа на нас? – предположил Дик. – Неужели из-за этого община прониклась такой ненавистью?

– В нашей общине живут хорошие и добрые люди, – покачала головой она, – это были другие, с третьей северной горы. Когда у развалин города с неба упала ваша железная птица, со всей округи многие захотели посмотреть на это великое чудо. Ведь в легенде сказано, что Шаро Великая оставила несчастным детям своим чудодейственное «Наследие», которое избавит всех от страданий. И прилетит оно в мир на огромной железной птице.

Желтоглазая замолчала, и Дик заметил, как с ее ресниц сорвалась крохотная слеза.

– Обычно отец прятал меня в хижине, если по нашей тропе шел кто-то из чужих. Но в этот раз пришли слабоумные. Отец всегда говорил, что на них нельзя обижаться, потому что они, как дети, не ведают, что творят... Они влезли в дом в поисках еды, и он не успел уследить за всеми, их было слишком много. Я попыталась спрятаться за корзинами, но днем я ничего не вижу, свет жжет мои глаза, словно раскаленные угли. Меня заметили и вытащили наружу. Отец пытался защитить меня...

Девушка замолчала, роняя слезы. Она не рыдала и не всхлипывала, ее лицо было спокойным, и только катящиеся по щекам слезинки тускло поблескивали в слабом свете, проникающем в нору через наблюдательное отверстие. Дик подумал, что ее самообладанию можно позавидовать, и решил оставить болезненную тему.