Чтение онлайн

Иерарх следил только за наследником, а посему упустил из вида, как переменилось лицо его царственного отца.

— С тех пор как умер и воскрес, владыко.

Тут уж лицо переменилось и у изрядно умудренного жизнью Макария, вдобавок они с великим князем синхронно перекрестились.

— Когда же это?.. Гхм.

Архипастырю душ православных внезапно вспомнилось, как старший из царевичей угасал в Александровской слободе, его худенькое тельце и землистый цвет лица.

— Отчего же таил в себе столь великий дар?

— А я не хочу никого целить, кроме родной крови. Поэтому, владыко, боль твоя со временем вернется.

Оценив неожиданно жесткий изгиб юных губ сына (а владыке отчего-то померещилось, что у юного отрока из глаз на миг проглянул его ровесник), в разговор вмешался отец. Вполне уже отошедший от новости касательно того, что у него в семье растет будущий высокочтимый святой — пусть в отдаленной, но все же вполне вероятной перспективе.

— Это знак благоволения Господня! Благодарственный молебен!..

— Не стоит торопиться, государь.

Без всякого почтения прервав великого князя, митрополит ласково, но в то же время быстро выпроводил юного наследника из своих покоев. Два высших лица государства Московского помолчали — один успокаиваясь и отгоняя прочь радостное возбуждение и гордость, а второй борясь с собственной растерянностью и обдумывая дальнейшие шаги. Как оказалось, мысли у царя и митрополита шли по схожим дорожкам:

— Надобно Митеньку в Кирилло-Белозерскую обитель…

— К святому старцу Зосиме, что тако же осенен благодатью лечить человецев простым наложением рук. Там и воссияет истина, не желанием нашим, но волею Его!

В покоях вновь сгустилась тишина.

В поездку по святым местам царевич Димитрий Иоаннович выехал (вернее, выплыл, по Волге-матушке) тихо и скромно: всего лишь полсотни дворцовых стражей охраны, личная челядинка, боярин Канышев, двое подьячих Бронного и Земского приказов (дабы не прекращать учение наследника государственным делам) и комнатный боярин митрополита Макария. Еще было несколько слуг и повар, а в последний момент в распоряжение скромного путешественника откомандировали стольника из тех, что помоложе. Ах да!.. Недавно появившийся подручник наследника Михайло Салтыков тоже плыл — и надо было видеть, какими завидущими, или даже откровенно злыми глазами провожали его остающиеся в Москве родовитые отроки. Да и отцы их тоже, время от времени, нехорошо так поглядывали на оружничего, умудрившегося в обход более знатных бояр да князей пристроить своего отпрыска в ближний круг будущего государя. Сам же путь в неполных шестнадцать дней для Дмитрия пролетел быстро и незаметно: упражнения в лучной стрельбе, с саблей и особенно рогатинкой, к которой у него оказался природный талант; редкие уроки верховой езды во время коротких остановок на берегу, общество словоохотливых подьячих… А перед тем как заснуть, он за три-четыре часа полностью выматывал и «осушал» средоточие, по капельке, по чуть-чуть развивая и усиливая свои силы — а вместе с ними и возможности. Красота!..

Собственно, вид Сиверского озера, на берегу которого полторы сотни лет назад и вырыл свою пещеру монах Кирилл Белозерский (и с которой и началась вся немаленькая ныне обитель) вызвал в нем даже какое-то недовольство. Только-только он приноровился к новому распорядку дня, появились интересные результаты в тренировках со средоточием — и на тебе, опять вынужденное затворничество и многолюдство!.. Слава богу что монастырские предстоятели обладали невероятной чуткостью, и сами пошли навстречу всем тайным пожеланиям дорогого гостя, выделив ему в качестве жилья одиночный «номер». В котором из мебели была только узкая лежанка, а из обстановки — антикварная штукатурка, отделанная натуральной известью. То есть просто побеленная (да и то, неравномерно). Впрочем, первенцу царя все понравилось: сопровождающих разместили отдельно от него, обществом своим монаси не докучали, а жесткое ложе было очень даже полезно для спины. И заметный холодок от стен совсем не мешал, даже наоборот, способствовал более крепкому сну. Ему ли бояться холода?.. Зато все семь дней, что наследник «вылеживался» в гостевой келье, ему за малым исключением никто не мешал погружаться в глубины собственного дара — уже одно это разом окупило все неудобства столь внезапного путешествия. Вдобавок, царевича немало позабавило выражение лица настоятеля, лично навестившего его ранним утром восьмого дня, дабы пригласить на общую с братией молитву — когда он в тонкой льняной рубашке и штанах, босоногий, с едва заметным но все же румянцем спокойно поднялся с ложа, и с явным НЕЖЕЛАНИЕМ покинул свою келью. Да и потом неявно демонстрировал это самое нежелание, исправно посещая все общие мероприятия, некоторые из которых подозрительно смахивали на хорошо замаскированные обряды изгнания нечистой силы. И каждый раз наслаждаясь, хе-хе, повышенной задумчивостью игумена обители отца Варлаама, а заодно ставя его в весьма затруднительное положение своими как бы детскими вопросами. Что за незнакомые молитвы и чины богослужения? Ведь хоть и мал наследник годами, а все основные службы и молитвы знал, что называется, назубок. Отчего всех святой водой чуть окропили, а в него брызнули полной мерой? Что за странные расспросы, и еще более странные проповеди?.. Душевное равновесие настоятеля спасло только своевременное разрешение-допуск царственного отрока к богатейшей монастырской библиотеке: увидев все пять полок с двумя сотнями и еще десятком книг, девятилетний мальчик разом потерял все свое любопытство. Точнее, перенаправил его в сторону накопленных обителью пергаментных сокровищ, даровав игумену шесть спокойных дней.

— Поздорову тебе, отрок.

Неохотно оторвав взгляд от увлекательнейших древнерусских хроник, и машинально перебросив закладку на нужную страницу, Дмитрий поднял голову на очередного докучливого чернорясника, пару раз моргнул… И быстро поднялся на ноги, вежливо поклонившись. Потому что монах, столь не вовремя отвлекший его от чтения раритетной рукописи, выглядел еще старше чем владычный митрополит Макарий, а глаза имел не менее умные. Такие умные, что разом понял еще не заданный вопрос:

— Девять десятков лет мне минуло в прошлом году, отрок. Можешь звать меня отец Зосима. А вот как мне тебя звать?

Вроде бы простые слова — а сколько смыслов в них было скрыто!.. Впрочем, малолетний гость обители тоже смог удивить своего нежданного собеседника:

— Учеником.

— Хм!.. Учеником, говоришь?

Полтора месяца спустя, два монаха неспешно гуляли рядом с белокаменной церковью Иоанна Предтечи. Потрепанная ряса и более чем почтенный возраст одного, и высокий сан второго ничего не значили в их разговоре: первый еще помнил нескладного певчего церковного хора Василия Рогова, ставшего по зову души вначале послушником, а затем и монахом Кирило-Белозерского монастыря. А второй искренне почитал одного из своих наставников, бывшего ему едва ли не ближе родного отца, и никогда не отказывался припасть к мудрости воистину святого старца. Особенно в столь важном вопросе, разрешения которого с равным нетерпением ждут как архипастырь Московский и всея Руси, так и Великий государь Иоанн Васильевич.

— Пришла мне грамотка от владыки Макария, отче.

Идущий рядом с Варлаамом старец никак не прореагировал на молчаливый, и при том весьма понятный вопрос — «что мне ему ответить?».

— А до того, от государя нашего. Указал он, чтобы наследник его возвернулся в родительский дом еще до наступления своего десятилетия, а лучше и того ранеее, дабы успеть на таинство венчания великого князя и невесты его, Марии Темрюковны.

В принципе, отец Варлаам и сам мог ответить на все поставленные обители вопросы — причем уже давно. И не только он, но и многие из монастырской братии. Но старейший из монахов обители имел столь непререкаемый авторитет, что без его мнения любой ответ считался как бы… Неполным.

— Кхе-кха.

Зосима немного прошел вперед, потом остановился и двумя руками охватил свой посох — некогда обычную березовую ветку, за долгое время отполированную ладонями так, что теперь виднелось каждое волоконце и завитушка.

— Велики дары его и многообразны. Но сколько ни испытывал я отрока, не увидел в нем и малейшего следа лукавого! Разумом же он уже не дитя несмышленое, а скорее вьюнош. Иногда же и вовсе, словно муж смысленый.

Словно вспомнив что-то, монах тихо повторил:

— Не дитя.

Чуть мотнул головой, прогоняя несвоевременные мысли, и заметно громче продолжил:

— Первый дар его — целение. Благодать, ниспосланная Господом нашим на отрока такова, что там, где я в бессилии отступаюсь, он идет вперед, и с молитвой кроткой прогоняет тяжкую хворь. Но прокаженных все же не исцеляет, м-да… Мыслю я, что подобное и вовсе не в силах человеческих, а лишь по воле Его…

— Кхм?..

— Ах да. Второй его дар в знаниях! Наследник столь хорошо разбирается в травах и болестях тела человеческого, что и я, многогрешный, устыдился скудости своего знания рядом с ним, прилежно записав две дюжины новых отваров. Да и иного полезного узнал немало. На вопрос же мой об истоках сокровенного, ответствовал, что пожелал узнать — и заплатил за то назначенную цену. И многое другое мог бы узнать, да вот только боится, что плата за то будет непомерной. Или вовсе невозможной.