Чтение онлайн

— Я в него чуть не выстрелил, Избор, — вдруг признался княжич. — Сижу, стрелу наложил, и ровно шепчет кто-то в ухо: «Олень это, Святогор, олень! Стреляй, не упусти…»

Княжич снова жадно приложился к бурдюку.

— Морок? — встревожился волхв. — Никак, околдовал тебя кто-то на дурной глаз? А ну, обожди…

Он сбегал к своей сумке, вернулся с заговоренной свечой, запалил, обошел князя кругом, отговаривая и крестя огнем, уловил раскаленную отчиткой тончайшую нить, провел свечой вдоль нее, до самого княжеского плеча. Нить лопнула и опала, волхв облегченно загасил свечу:

— Снял порчу, нету более. Но в баню тебе, княже, сходить не мешает. Коли не на слово, а на поклад или мазок сглаз сделан, его смывать надобно. Так надежнее.

— Я хотел этого, — прошептал Святогор.

— Чего? — не понял Избор.

— Хотел выстрелить. Хотел стать князем. Князем, а не слугой! Стать князем самому! — Он судорожно стиснул бурдюк, снова поднес к губам.

— Но ведь ты не сделал этого!

— Но я хотел! — Ответ получился слишком громким, дружинники повернули к княжичу головы, замолчали, словно дожидаясь приказа.

Юный волхв вскочил, направился к костру, бросил в пламя недогоревшую свечу:

— Порчу кто-то навел на Святогора, — пояснил он. — Мелкую, но все равно противно. Как там зайчики? Выкатывать не пора?

— Еще чуток пусть погреются, — ответил ему Журба, пожилой дружинник, один из немногих, вошедших в близкую свиту младшего княжича.

— Ну, ты тогда покличь, как пора будет… — Юный волхв вернулся к княжичу, сел рядышком, легким шепотом ответил: — Сие не грех, Святогор, что князем стать жаждешь. Кровь у тебя в жилах княжеская течет, властная, горячая. Посему власти тебе желать не грешно. Грешно ради жажды этой через родича переступить. Однако же этого ты как раз и не совершил. Брата не тронул. И даже порча тебя на грех сей толкнуть не смогла.

Святогор покосился на Избора, прихлебнул еще немного меда, вдруг обхватил волховенка за шею, потянул к себе, уперся лбом в его лоб:

— Экий ты… Словокрут… Умеешь душу успокоить, страхи любые заболтать.

— У тебя заболтаешь, как же. Чего-чего, а как раз страхов у тебя и нет. Совесть у тебя есть. Честь и совесть. А это, Святогор, совсем другое.

— Плохо то, — отпустил Избора княжич, — что Вышемир с той же думой живет. Кровь у нас на двоих одна. И стол один. Мыслю, спокойно он заснет лишь тогда, когда я к отцу на пир отправлюсь. Хоть со славою, хоть без — но к отцу. Горевать он станет искренне, но вздохнет с облегчением.

— Он твой брат. Он не станет тебя убивать.

— И я его не стану. Но ты ведь знаешь, Избор, сколь часто в нашем мире братья встречаются не за столом, а на сече кровавой. И стоят они обычно по разным сторонам бранного поля. Чудится мне, Избор, никому на этом свете не хочется погибать из-за излишней доверчивости. А ведь у Вышемира еще и жена красавица, и сын растет малец, мой племянник. За них он тоже пред дедами нашими и прадедами в ответе.

— Никак, замыслил ты чего-то, Святогор?

— А что тут можно помыслить, дружище? — пожал плечами княжич и снова прихлебнул густого сладкого меда. — Жить надобно, как живешь. Но оно вот вдруг тяжко и оказалось.

— Глаз дурной на тебя кто-то положил, княже, — решил Избор. — Я тебе отчитку на воск сделаю и амулеты свежие добавлю. Глядишь, без чужой порчи и мысли у тебя веселее станут. Больно ты хмур. Так и до настоящего недуга догорюешься. Идем, с дружиной своей хлеб преломишь, меда выпьешь, а там и на душе полегчает.

Зимава и Лесослав вошли в деревню только поздним утром. У вербовщика получилось слишком много хлопот со снаряжением: ведь напечатать требовалось не только одежду и оружие, но и множество золотых украшений, котелок, огниво, ложки-заколки, ремни-портупеи, ножи-кастеты и уйму прочей мелочовки, необходимой для дальних походов и реальных схваток. За день управиться не удалось — а уходить из модуля в ночной мрак ни он, ни девушка не рискнули. Не то чтобы вербовщик боялся анчуток, леших, навок и упырей, как его гостья, — но вот перспектива переломать впотьмах ноги его совсем не устраивала.

Зато с первыми солнечными лучами туземка и вербовщик, сладко выспавшиеся в анатомических креслах, отправились в путь и еще задолго до полудня добрались до деревни, одолев два стандартных перехода без единого привала — как это обычно и бывает при первом выходе на маршрут.

Деревня Притулка притулилась к обрыву над плавно изогнутым озером того же названия, заболоченным с одной стороны и заросшим непролазным ельником с другой. Отчего жители не трогали эти дикие заросли, Ротгкхон знал из памяти своей пленницы — где-то за ними, среди путаных скрытых троп и омутов, были сделаны схроны на случай набега заречных торков или иных каких злых соседей, али вовсе неведомых чужаков. Найти тайные укрытия было трудно даже лесным следопытам. Торки же, привычные к открытым степям, в дебри вообще старались не соваться.

К обрыву, облюбованному селянами, тянулся длинный пологий склон, почти весь перекопанный и засаженный репой, капустой и морковью. Только в нескольких местах имелись небольшие рябиновые заросли — земля там отчего-то не родила, и деревенские, дабы место не пропадало, сваливали в мертвые проплешины камни, что регулярно «всплывали» по весне на ближних и дальних пашнях. Валуны в хозяйстве тоже были нужной вещью — из мелких печи клали, крупные под новые срубы ставили, дабы нижние венцы не гнили, а потому куч у рябиновых корней было то густо, то пусто.

Домов снизу было видно пять — огромных бревенчатых срубов с крытым двором, каменными трубами и совсем маленькими окошками, затянутыми промасленным полотном. Разглядеть что-либо через такую пелену было невозможно — однако большинство местных обитателей работали на улице, и потому появление Зимавы в роскошном платье, украшенном жемчугами и шитом золотом, с новеньким дорогим поясом, да еще в сопровождении незнакомого мужчины, было замечено почти сразу, стоило ей только показаться на краю самого дальнего огорода.