Наследники
Шрифт:
— Ты мужичков выпусти: ненадежны больно, только хлеб задарма жрут, а его и так недохватка.
— Негожие речи ведешь, — недовольно перебил Грязнов. — Суди сам, что будет: разойдутся крестьяне по домам, и пойдет молва, что сгибло наше дело. Кто ж тогда поднимется после этого?
— Пожалуй, справедливо рассудил! — согласился Перстень. — Только за ними надо зорче теперь поглядывать!
— И это справедливо! — одобрил Грязнов.
Оба они, коренастые, ладные, нога в ногу обошли заплоты. На вид словно родные братья, но разной складки люди. Перстень подбадривал Грязнова на вылазку:
— Послухай ты меня, Никифорович, что скажу тебе. Не тем враг побит бывает, что он слаб. В драке бьют того, кто выжидает, а кто посмелее да понахальнее, тот морду и кровянит! Ударим-ка мы ночью на воинство Гагрина да вырвемся на простор! Не ждать нам тут царя-батюшку в опостылевших заплотах, а самим надо идти в горы.
— Молчи! — насупился атаман. — Куда пойдешь, когда вот-вот водополье нагрянет: ни пешему, ни конному пути не будет!
— Это им страшно, а нам привычно налегке! — не сдавался Перстень.
Он пытливо глядел в лицо Грязнова, ожидая решения. Наклонившись к нему, он вдруг прошептал:
— Не по душе мне, Никифорович, тут один писец — гусиное перо. Юлит что-то…
Писец Колесников и впрямь стал ненадежным. Он наглел с каждым днем. Усердно скрипя пером, канцелярист будто невзначай спросил пугачевца:
— А что, атаман, худо доводится нам? Сказывают, что царь-батюшка убег из-под Сакмарского городка, побросав войско. Расказнит нас теперь Гагрин.
Грязнов побледнел.
— Откуда ты прознал о том, гусиное перо? — сердито спросил он.
Трусливо опустив глаза, писец слукавил:
— Слыхано про беду от людей на Торжке.
— Уж не ты ли сам разносишь эту молву? — пытливо посмотрел на него пугачевец.
Писец втянул утиную голову в узкие плечи, съежился в ожидании удара.
— Что ты, батюшка, как это можно! Да меня же первого повесит Гагрин. Смилуйся, отец родной!
Грязнов сгреб его за шиворот, со злостью отбросил в угол, брезгливо поморщился.
— Погоди, доберусь до тебя, тогда берегись! — пригрозил он.
В душе писца росла тревога, хотя внешне держался он тихо, покорно. Вел он себя осторожно, воровски. В темную ночь, когда в доме все уснули глубоким сном. Колесников неслышно выбрался во двор и скрылся в загуменье. Как тать, крался он вдоль бревенчатого заплота.
Не знал он, что зоркие глаза Перфильки напряженно следят за ним. Старик неслышно прошел в загуменье и притаился в темном углу.
Писец достал из-под стрехи тугой татарский лук и, навертев бумажку, пустил за тын стрелу.
«Ишь, гадина, что робит! Предает, пес!» — догадался старик. От негодования его колотил мелкий озноб.
Сделав свое дело, писец невидимой тенью убрался в дом. За ним неслышно юркнул Перфилька.
«Атаману все надо рассказать!» — решил он.
Все утро он поджидал Грязнова у дверей воеводской канцелярии.
— Допусти на пару слов. Дело есть тайное! — строго сказал он атаману.
Грязнов усмехнулся, повел плечом:
— С какой поры у тебя тайные дела завелись, дед?
— А ты не шути! — нахмурился Перфилька. — Тут что-то важное есть!
Однако не пришлось старику поговорить с атаманом. Наехали сотники и увлекли Грязнова на валы. Так до ночи и не вернулся он в свою избу.
Догадывался Перфилька, что воеводский писец затевает неладное, а что, никак не узнать. Со скучающим видом, точно от безделья, не привлекая внимания, старик обошел двор и прилегающие огороды. В зарослях быльника он отыскал знакомую открытую калиточку — отсюда тропка бежала прямо в степь…
Осада Челябы продолжалась. Все люди из воеводского дома уходили на валы, к тыну и там проводили все время. Так и не удалось Перфильке поговорить наедине с Грязновым. В один из дней атаман прислал старику каравай.
— Гляди, что творится! — обрадовался Перфилька. — Вспомнил о старике. Пожалел! — У него задрожали на ресницах слезы благодарности. Он решил во что бы ни стало добраться до Грязнова и рассказать ему о своих подозрениях.
Ночью городок задрожал от грохота пушек. Ядра падали неподалеку на площади перед воеводским домом. Одно из них угодило в амбарушку и вырвало угол.
«Почалось!» — подумал Перфилька и прислушался. По канцелярии раздавались тяжелые шаги атамана. «В раздумье бродит!» — решил старик.
В коридоре шумно дышал часовой. Мертвая тишина снова застыла в обширном доме. Где-то за обветшалым сундуком в подполице скреблись крысы.
«Все у заплотов, а его покинули одного!» — встревоженно подумал Перфилька, и внезапный страх охватил его: «А что, если писец…»
Вправо за площадью в глухом переулке в крепостной стене были восточные ворота. Никто не охранял их, они выходили в глубокий, заросший тальником овраг.
«А что, если он впустит их сюда?» — Жгучая догадка обожгла старика.
Он хотел кинуться в горницу, в которой расхаживал Грязнов, предупредить его, но в эту минуту за окнами затопало множество ног, раздались крики. Перфилька распахнул дверь в коридор. Часовой, трусливо взглянув на него, прохрипел:
— Никак чужаки в город ворвались!
Пятясь задом, он нырнул во двор, исчез в потемках.
Крики становились громче, тревожнее. Из гомона вырвался знакомый голос писца:
— Сюда!.. Сюда! — кричал он. — Бунтовщик тут!..
Вслед за этим раздались глухие удары в дверь. Перфилька ворвался в горницу и схватил атамана за руку.