Наученная
Шрифт:
Глядя Одарке прямо в глаза дикими зелёными глазищами (причём радужная оболочка правого глаза совсем потемнела, словно свинцовая грозовая туча, а оболочка левого приобрела жёлто-янтарный оттенок), широко расставив руки, ведьма легкой кошачьей походкой направилась к молодке, приговаривая:
– Я люблю тебя и весь мир! Только стань моей!.. Я помню, тебе мало было сжить со света соперницу в любви, тебе хотелось помытарить её! Так не сдерживай в себе эти чувства, сожми мир в кулаке, выжми из него сок, пей и наслаждайся!.. Я люблю тебя!..
И гостья не выдержала всего, что свалилось на неё в этот необыкновенный зимний день. Попятившись, Одарка вдруг развернулась и стремглав бросилась вон из проклятой лачуги, даже не подхватив тёплый шерстяной платок, который так и остался лежать в углу. А ведьма, рассыпав по плечам роскошные синевато-чёрные волосы, упала на солому, надсадно хохоча, начала кататься по шкурам и выкрикивать:
– Одарочка, девочка моя, ты ещё вернёшься!.. Ты пришла сюда днём, это видели все!.. Значит, скоро, очень скоро ты поселишься здесь и останешься навсегда!.. Ты любишь завидовать, и тебе все позавидуют!.. И будут завидовать впредь!.. Станешь моей душой и телом!.. Потому что я люблю тебя!.. Тебя и весь мир!..
3
– Ave, Maria, Regina Coeli... - громко загнусавил вошедший ксёндз. Однако едва дверь за его спиной затворились, замолчал, втянул носом воздух, точно гончая, которая старается взять след, достал из кармана сутаны надушенный носовой платок, высморкался и не отнимая платок от лица, тихо сказал:
– Ну и смердит здесь! Хуже чем в свинарнике, прости, Господи. Впрочем, Иисус явил себя миру в яслях, где едва ли воняло лучше. Недаром волхвы нанесли Ему и Богородице благовоний...
Ксёндз откашлялся, обвёл хмурым взглядом тёмное сырое помещение, повернулся к прикованной в углу ведьму и философски заметил:
– А впрочем, весь мир представляет из себя гигантскую помойку, разве не так?
Ведьма с ненавистью смотрела на него единственным уцелевшим глазом. Её била лихорадка, так что в сплошной тишине раздавался лёгкий перезвон цепей, сковывавших руки пленницы.
– М-да-а, молчишь. Теперь навсегда молчишь, - произнёс ксёндз задумчиво и вдруг почти прокричал: - Но ты же сама виновата! Кто тебя за язык тянул?! Вот и пришлось... с корнем вырвать, чтоб не болтала лишнее!!!
Ведьма разочарованно покачала головой.
– А и правда, чего это я раскричался, - оробело пробормотал ксёндз, однако вслед за тем беззаботно махнул рукой: - А-а-а, всё равно я от высшего начальства откупился, а местные и без того в курсе. Только... ну, пойми, если бы ты никому не рассказывала о моём участии в шабашах, о том, что я служил там чёрную мессу!.. Воистину, твой язык до сих пор был бы в целости и сохранности, поболтали бы напоследок по-дружески, а так...
Ведьма криво ухмыльнулась, обнажив сломанные тёмно-коричневые пенёчки, оставшиеся от зубов.
– Ну, пришлось вырвать тебе язык, пришлось, а что поделаешь! - начал оправдываться ксёндз. - Ведь ты позорила Бога! Ты оскорбляла святейшую Церковь и меня, её покорного служителя! Неужели ты не понимала, что пострадаешь от этого только ты сама, а я откуплюсь?! - прибавил он с укором. На лице прикованной появилось самодовольное выражение.
– Ты права, неприкосновенность стоила мне недёшево, - с сожалением констатировала ксёндз. - Зато я цел и невредим! И разговариваю с тобою, искалеченной до неузнаваемости и приговорённой к сожжению на костре живьём! - воскликнул он горделиво.
Ведьме действительно досталось в ходе следствия. Она вся поседела, и космы грязно-белых волос беспорядочно торчали во все стороны и падали на изрезанное глубокими морщинами лицо. Посиневшие губы запали, нос был перебит. Сквозь жалкое отрепье, забрызганное засохшей кровью и нечистотами, проглядывало искалеченное совершенными орудиями пыток тело. Только в уцелевшем левом глазу всё ещё тлели отблески былой жизненной энергии, ещё играл иногда хищный янтарный огонёк.
– Однако, я не просто поболтать с тобой пришёл, - деловито заметил ксёндз. - Наш светлейший пан Потемковский решил позаботиться о твоей душе и дозволил прислать к тебе исповедника. То есть меня. Правда, я католик, а ты...
Ксёндз хмыкнул.
– А впрочем, разве не всё равно, какого именно священника присылать к служительнице проклятого сатаны: меня - или вашего православного батюшку! Тем более, он отказался от столь почётной и богоугодной миссии, вот наш всемилостивейший светлейший пан Потемковский и попросил меня исполнить это. Так что я должен исповедовать и причастить тебя, несчастную преступную грешницу. Ибо скоро, очень скоро, о дочь моя, предстанешь ты уже не передо мною, жалкой негодной тварью, а пред Самим нашим Творцом, Который в милости Своей...
Едва не впав в обычную патетику проповеди, ксёндз осекся на полуслове, помахал надушенным носовым платком и раздраженно произнёс:
– Однако же и задачка мне выпала: принять исповедь у немой, да ещё и скованной... А если освободить тебе руки? Впрочем, это ничего не даст, едва ли ты умеешь писать... Плохо дело!
Ведьма сочувственно тряхнула головой, цепи печально звякнули.
– С другой стороны, таинство исповеди, тем более последней - дело святое, а нарушать святые обычаи никак нельзя. Церковь не потерпит подобного самоуправства. Придётся придерживаться обряда!
Рассеченная бровь над уцелевшим глазом вопросительно выгнулась, ведьма как-то насмешливо замычала.
– А вот и не угадала, вот и придумал, как тебя исповедовать, - возразил ксёндз и принялся задавать вопрос, после которых выдерживал эффектную паузу и с важным видом произносил сами собой разумеющиеся ответы: - Так вот, дочь моя, тебя обвиняют во многих грехах: в колдовстве, ведовстве, разврате, растлении умов, в поклонении сатане и так далее. Признаёшь ли ты себя виновной во всех перечисленных грехах?.. Ну-у, дочь моя, к чему упираться! Повторяю, признаёшь ли ты себя виновной?.. Дочь моя, в последний раз повторяю: Господь наш Иисус Христос всеблагой и милосердный, Он отдал Себя в жертву за нас, недостойных грешников, сделавшись нашим Заступником и Искупителем грехов наших! Тем более - Пресвятая Дева Мария! Бери пример с неё, дочь моя...