Наука преданности
Шрифт:
Занимался колхоз, помимо полеводства, свиноводством - животных было вместе с молодняком около двухсот. На птицеферме кудахтали две с половиной тысячи несушек. По крутогорью лазали несколько отар, общим числом около тысячи голов. Что было действительно серьезным, так это молочнотоварная ферма. Стадо было улучшено симментальской породой. Ферма числилась кандидатом на племенную. Зоотехниками здесь работали муж и жена Бибикины, Василий Васильевич и Лидия Петровна- истинные энтузиасты своего дела. Ферма, на которой они хозяйствовали, являлась опорным пунктом Горно-Алтайской опытно-животноводческой станции.
Распыленность хозяйства привела к тому, что, хватаясь за все, многое упускали. Урожаи были низкими, выход мяса и молока маленьким. О курах и говорить нечего. А как итог - мизерная оплата.
В придачу ко всем перечисленным отраслям колхоз имел еще и семнадцать гектаров сада. Считалось, что там произрастают смородина, малина и вишня. Но был сад в таком состоянии, что вряд ли кто отличал эти деревья и кустарники не только по сортам, но, пожалуй, и по видам.
Помню свой первый приезд в этот, так называемый, сад. Кусты стоят голые, листья все объедены боярышницей. Ветра нет, а ветви шевелятся настолько густо они усыпаны вредителями. Подходит ко мне дядя бородатый, какой-то угрюмый, представляется:
– Садовод из Молдавии.
– Вы у себя на родине так за садами смотрели?
– Не может здесь быть садоводства, - отвечает.
– Тогда чего же вы здесь обосновались?
– Временно.
Ну, мы ему это время сократили. Связались с ГорноАлтайским опорным пунктом Алтайской опытной станции садоводства, попросили помощи.
Приехала Ида Павловна Калинина, которая сейчас командует Научно-исследовательским институтом садоводства Сибири им. М. А. Лисавенко и Федор Петрович Барабаш. Посмотрели на садовые владения и ахнули.
Начинать в саду надо было с самого начала. А для этого, как известно, требуются деньги. Ядохимикаты нужны позарез, а даром их никто не даст. Как уж там вывернулся наш бухгалтер Степан Александрович Бурындин, не знаю Но денег где-то выкроил. Вот вспоминаю сейчас то время, и стоит у меня перед глазами этот честнейший, добрейший человек, бывший фронтовик, коммунист. Бывало, придешь к нему, и язык не поворачивается сказать, что нужна такая-то сумма. Но он уже "болел" садом, понял, что тот в конце концов может и должен дать. Извернется как-то, на другое не отпустит денег, а саду, глядишь, найдет.
Когда выдворили мы дядю-садовода (имени в памяти у меня не осталось), назначили на его место бригадира Ивана Ивановича Казеняшева. Дали ему пятнадцать человек в бригаду, закрепили за ней трактор "универсал". С этого и пошло. Через совсем короткое время сад было не узнать. Уже на следующий, пятьдесят шестой год он стал плодоносить и давать доход. Культивировались у нас тогда яблони-полукультурки, два гектара стланцев было, гектаров семь смородины... небогато, что и говорить, но и эта малость себя доказала. Получили мы в том же пятьдесят шестом году первый урожай смородины, и доход от этого урожая поступил в колхозную кассу. Лед сломался, река тронулась.
НА КРЕПНУЩИХ НОГАХ
За беседой мы припозднились, разошлись часу в третьем. Когда перед уходом Иван Алексеевич сказал, что в восемь за мной заедет Сергей (я собирался весь день провести с директором), я дипломатично промолчал. Но увы... Машина подошла ровно в восемь. По пути в контору я мимолетно осведомился у Сергея, как чувствует себя его начальство.
– Нормально, а что?
– Засиделись мы сегодня. В третьем часу только разошлись.
– А-а-а...
Сергей так протянул свое "а-а-а", словно хотел сказать, что короткий отдых для него и для его шефа не диковина. Но так как он этого не сказал, я понимающе посочувствовал:
– Тяжело тебе, видать, приходится: заря выгонит, заря вгонит.
– Почему?
– не понял он.
– Должность твоя беспокойная, ни отдыха, ни срока.
– В смысле того, что я все время при директоре?
– Ну да.
– Не-е. Я за баранкой восемь часов. И, как положено, пара выходных в неделю. Когда меня на работу брал, Иван Алексеевич это сразу обговорил. Он так прямо требование поставил, чтобы я в вечерней школе учился.
Я когда в армию уходил, у меня всего восьмилетка была.
– А сейчас?
– Последний, одиннадцатый заканчиваю.
– Потом - институт?
– Может - институт, может - техникум... А вечерами или в выходные Иван Алексеевич сам за рулем.
Теперь уже я протянул:
– А-а-а...
Ладный, подтянутый, в пятьдесят шесть своих лет выглядящий лет на десять моложе, Яркий вызвал во мне какое-то даже легкое чувство зависти. Совсем эю не просто, отдохнув четыре часа, производить впечатление человека вполне благополучного и безмятежного.
Пылит по взгорьям уазик-вездеход, напоминающий со стороны толстуху-тетеньку с подоткнутым подолом, ложатся под колеса ежедневные километры рабочих директорских дорог. По сторонам прикатанной сухой колеи, отступив от нее всего каких-нибудь полметра, яблони в цвету. Тонкий летучий аромат расслабляет, настраивает на лирическую волну. Я гляжу но сторонам, опускаю глаза, потом смотрю вверх и всюду - цветение. Неописуема эта картина, насколько хватает взгляда - бело-розовые, исходящие знойным ароматом горы.
– Краше нету того цвету, когда яблоня цветет...
– бормочу я и вдруг вижу: близ дороги свалены беспорядочной кучей покореженные деревца. Мне кажется, что директор поразится не меньше меня, но директор не поражае!ся, а вразумляет:
– Реконструируем сады. Те деревья свое отжили...
– Перестали плодоносить?
– Перестав не перестали, но ^же не то. И урожай не тот .. Старое не то, что молодое. Сейчас мы в расцвете, хозяйство наше сильное, и ведем мы его по-современному. Ты про культурооборот слыхал?