Чтение онлайн

А потом мы пошли гулять. Денек выдался как по заказу — солнечный, погожий. Мы даже плащей не взяли. У нас нередко бывает так в октябре — по-весеннему тепло и прозрачно, небо умытое, яркое, в деревьях зелени больше, чем желтизны.

— Лепота какая, — с наслаждением вздыхал Ромка. — У нас на Урале зима уже ярится.

— А ты перебирайся к нам, — с наивностью все той же первоклашки запросто решала я проблему. — Здесь тебе будет хорошо.

— Увы, дитя мое, — снова, но уже сокрушенно, вздохнул Ромка. — Каждый сверчок должен поиметь свой шесток. Да и староват я с нуля начинать.

— Ничего ты не староват! — возразила я. — Ты еще, Ромка, ого-го! Все женщины встречные на тебя заглядываются!

С «заглядываниями», конечно, подзагнула, но ответила искренне. Я, во всяком случае, не ощущала каких-либо неудобств, вышагивая под руку с немолодым лысоватым мужичком, к тому же заметно уступающим мне в росте. И не только фирмовый Ромкин прикид затушевывал возрастную и прочую разницу между нами. С Ромкой мне было хорошо и покойно. Почти как с Сережей. С Сережей мне всегда хорошо, но редко покойно. Другой сверчок.

До мультиков дело не дошло, зато мороженое мы ели. С коньяком. Сидели в полупустом кафе, блаженствовали. Я выпила всего две рюмки, но голова — сама удивлялась — коварно закружилась, в теле появилась приятная, истомная легкость. Меня и раньше тешили Ромкины анекдоты и шутки, но теперь хохотала, как ненормальная. На нас оглядывались. Я ничуть не опьянела, просто нравилось быть раскованной и беззаботной, нравилось ощущать себя избалованной девчонкой с косичками.

В парке мы гуляли, но на карусели не катались, хотя Ромка, ревностно следящий за соблюдением правил игры, такое предложение мне сделал. Он давно не был в городе своей юности, много, интересно рассказывал о нем. Я, родившаяся и выросшая здесь, о чем-то, к стыду своему, лишь краем уха слышала, об ином вообще понятия не имела. Ромка — мои рюмки не в счет — вылакал бутылку коньяка, к тому же поспать толком, как мне, ему не удалось, но держался и выглядел молодцом. Крепкий мужик. Только покраснел немного и мешки под глазами обозначились резче. И слова из него лились не хуже прежнего, не запнулся ни разу. Вспоминал о себе, о папе с мамой, о той далекой — для меня немыслимо далекой — жизни. И как-то так выходило, что была она, эта жизнь, сплошь развеселой, удалой, феерической. До того занятно, вкусно рассказывал — я чуть ли не жалела, что не родилась на четверть века раньше.

Ромка был деликатным собеседником, не упивался собственным красноречием, давал и мне выговориться. Он и слушателем был таким же превосходным. И понимал все так, как нужно — уж я это всей кожей чувствовала.

Зашла, конечно, речь и о Сереже. Меня еще вчера осенила счастливая мысль воспользоваться Ромкиным приездом. Несколько раз, еще когда завтракали, намеревалась попросить Ромку о помощи, да все как-то хорошего удобного момента не находила. Потому, возможно, что общение наше с самого начала приобрело несерьезный, шутливый характер. В довершение ко всему, в глубине души опасалась, что Ромка и мои с Сережей проблемы вдруг обратит в повод поупражняться в остроумии. И не хотела, чтобы этот непростой, жизненно важный для меня вопрос обсуждался на ходу, между прочим. Но доверяла я Ромке, что называется, от и до.

Мы сидели в нижней, «подвальной» части нашего парка на длинной облупленной скамейке. Было здесь по-дневному малолюдно — несколько парочек, мамы и бабушки с колясками, табунок пацанов, наверняка сбежавших с уроков.

— Ты сегодня очень-очень чем-то озабочена, дитя мое, — скорей утвердительно, чем вопросительно сказал Ромка.

— Что, заметил? — выдавила из себя улыбку.

— В ту же секунду, как впервые посмотрел в твои глаза, — хмыкнул Ромка. — Чебурашка в магазине игрушек. Я смогу тебе помочь?

У меня даже в носу защипало. И не было сейчас родней и ближе человека, чем этот сидевший рядом, в сущности незнакомый, лысоватый кругленький дядечка, похожий на плюшевого зайца.

Трудней всего было начать. Сбивалась, путалась, перескакивала с одного на другое. Но потом успокоилась, заговорила связно, взвешенно — выручал устремленный на меня Ромкин взгляд, понимающий, участливый. Теплый. Я все ему выложила, ничего не скрыла. Как люблю Сережу, как трудно мне с ним, вспыльчивым и непредсказуемым. Как мучает, изводит он меня своей пещерной ревностью, как часто ссоримся с ним из-за этого…

— Ты понимаешь, Ромка, до идиотизма порой доходит. Поздороваюсь на улице с кем-нибудь, задержусь на пять минут — он уже сам не свой делается. Все ему что-то кажется, мнится что-то.

— Может, повод ему вольно или невольно даешь? — обронил Ромка.

— Какой там повод! — всплеснула я руками. — Знаю ведь его, психованного! Да и не нужен мне никто, кроме Сережи! А тут еще родители мои, папа особенно…

— При чем тут родители? — не понял Ромка.

— Нагрубил он им, убежал, дверью хлопнул. Папа сказал, что если этот нахал еще раз появится в нашей квартире — с лестницы спустит.

— Это хуже, — затуманился Ромка. — Родителям грубить вовсе не обязательно.

— В том-то и дело! — опечалилась я. И стала рассказывать, как впервые затащила диковатого Сережу к себе домой, как все было хорошо, пили чай, тихо-мирно, я нарадоваться не могла. И маме с папой Сережа, я видела, нравился, он ведь умница, Сережа, и знает столько — просто ходячая энциклопедия. А потом завелись из-за этой проклятой Чечни, будь она неладна. Папа кричал, что никому не позволит растаскивать по кускам Россию, Сережа тоже разошелся, об «имперских амбициях» кричал. Я поначалу внимала им с удовольствием, тихо млела, слушая, как умело, грамотно мой Сережа отражает папины наскоки. Но вскоре заволновалась не на шутку — оба они, и папа, и Сережа, распалились, выражения уже не очень-то выбирали. Пробовала вмешаться, мама тоже пыталась все на тормозах спустить, но безуспешно. Дальше — больше. Папа назвал Сережу «сопливым теоретиком», а тот его — «сталинским мастодонтом». Кончилось тем, что Сережа вскочил, опрокинув стул, и убежал, не попрощавшись.

Пустяковая вроде бы история, но последствия оказались тяжеленными. Хуже всего, что мама тоже ополчилась против Сережи — «да как он посмел, мальчишка, твоего отца»… Папа жалел, что не запустил ему этим стулом вдогонку. Сережа, когда мы встретились, заявил, что порог наш теперь никогда не переступит. Люди и не такое друг другу прощают и после не такой ерундовской ссоры мирятся, но надо знать папу и надо знать Сережу! А больше всего из-за этой глупейшей истории пострадала я.

— На тебя вся надежда, — сказала я Ромке. — Я постараюсь сегодня вечером затащить его к нам, а ты должен положить конец этому маразму. Мне каждый день дорог.

Он помолчал, затем спросил — без обычной своей усмешечки:

— Сколько у тебя задержка?

— Восемь недель, — отвела я взгляд.

— Кто об этом знает?

— Никто.

Мы выбрались из парка, еще немного погуляли, но настроение было уже не то, разговор не клеился. И Ромка теперь не казался моим ровесником — обращался со мной по-отцовски нежно и заботливо. Мы поравнялись с нашей лучшей центральной гостиницей, Ромка сказал, что нужно ему зайти сюда отметиться и сменить рубашку.