Чтение онлайн

— О презренный! Как я страдаю! — слышались причитания женщины из-за кулис. — О, смерти жажду я!

Седая кормилица быстро провела через сцену двух маленьких мальчиков.

— Бегите, милые детки! — шепотом взмолилась она. — И спрячьтесь поскорей! Ваша мать вся во власти гнева. Берегитесь ярости и злости этой гордой натуры…

Когда наконец опустился занавес, закрыв безжалостную Медею, погубившую своего неверного супруга, убив не только свою соперницу, но и собственных детей, Ники сидела не шевелясь, потрясенная силой искусства.

Алексей толкнул ее в бок.

— Умоляю тебя, Ники, — прошептал он в темноте, — похлопай, иначе мой отец не простит этого тебе. Он сейчас находится вон там, на сцене, и смотрит в дырочку, придумывая страшную месть тем, кто не аплодирует его гению.

Ники засмеялась и стала аплодировать. Когда зажегся свет, Алексей взял ее за руку, и они пошли за кулисы, чтобы выразить режиссеру свое восхищение.

Это была уже их четвертая встреча за те три недели, что прошли после их знакомства. Он позвонил ей почти сразу же, но Ники отложила свидание на конец следующей недели, оправдываясь тем, что ей необходимо готовиться к экзаменам. Внутри нее еще шла борьба. С одной стороны, ей ужасно хотелось увидеться с ним. С другой, она побаивалась, понимая, что чем больше они будут видеться, тем больше он станет надеяться; он не удовлетворится просто пожатием руки, может быть, даже поцелуем.

В их предыдущие встречи они ходили в недорогие рестораны в удаленной от центра части Бродвея, в кино. Но каждый раз она с тайным сожалением отклоняла малейшие намеки Алексея навестить его в его квартире около Вашингтон-сквер. Это было не так уж трудно, поскольку ехать к нему надо было через весь город.

Но когда она согласилась прийти посмотреть спектакль его отца, то не сообразила, что театр находился не на Бродвее, а совсем недалеко от того места, где живет Алексей. И если он опять пригласит ее к себе, то она сможет отказать ему, лишь признавая, что хотя он ей очень симпатичен, она все же боится поставить себя в такое положение, в котором рискует быть соблазненной. Интересно, думала она, закончится ли на этом его интерес к ней.

Закулисная часть театра представляла собой длинный коридор, по обеим сторонам которого шли двери малюсеньких грим-уборных. Протискиваясь сквозь толпу артистов, которые уже сняли грим, и пришедших с поздравлениями доброжелателей, Алексей Подвел Ники к двери с надписью «Иванов». Он постучал и вошел.

Дмитрий сидел на стуле перед трехстворчатым зеркалом, освещенным ярким светом электрических ламп. Он обращался к своему изображению с какой-то бурной речью на русском языке, но, увидев входящего сына, сразу же замолчал.

— Ники хочет сказать тебе, что ей очень понравился спектакль, — сказал Алексей, подталкивая ее вперед. Дмитрий покачал своей седеющей головой.

— Это не самый лучший спектакль, — сказал он грустно. — Я как раз ругал себя за это. Режиссер обязан замечать, когда актеры устали и выдохлись.

— Но мне очень понравилось, — сказала Ники. — Мне совсем не показалось, что кто-то там выдохся. Дмитрий вздохнул.

— Тебе понравилось? — спросил он, затем наклонился к ней, и в голосе его зазвучали резкие нотки:

— Но разве у тебя возникла потребность выскочить на сцену и защитить этих невинных детей? Разве он вызвал у тебя вспышку гнева?

Даже если Ники и смогла бы ответить на эти вопросы, Дмитрий не так уж и ждал ее ответа. Он опять повернулся к зеркалу и мрачно уставился на свое отображение.

— Нет, он недостаточно затронул чувства публики. Ты провалился, Иванов. Я обвиняю тебя в совершении чудовищных преступлений против театра, в смертных грехах небрежения, безразличия, гордыни, праздности… — Он продолжил по-русски, грозя самому себе пальцем, выговаривая сам себе.

Наклонившись между ним и его отражением в зеркале, Алексей прервал его, пожелав ему спокойной ночи.

— Увидимся, когда ты вернешься. Ники он объяснил, что Дмитрия пригласили в один из театров Среднего Запада на постановку пьесы Чехова «Чайка».

— Как видишь, его слава растет.

— Ха! — с насмешкой сказал Дмитрий. — Там, куда я еду, они, по всей вероятности, считают, что «Чайка» — это веселенькая сказка для детей и, кроме меня, никто не согласился ее ставить.

— Отец, ты же художник, не надо так себя унижать!

— После того, что я допустил сегодня на сцене, разве меня можно называть художником? Меня надо расстрелять. — Он опять обратился к своему отражению в зеркале:

— Тебя надо сослать в Сибирь!.. — И так далее, в том же духе.

Алексей прижал палец к губам и потянул Ники из комнаты. Она помедлила с минуту, боясь обидеть Дмитрия, но, казалось, он был полностью поглощен своей самоуничижительной речью.

— И часто это с ним? — спросила она, когда они очутились в коридоре.

— Разговаривает сам с собой? Все время, засмеялся Алексей. — Мой отец предпочитает собственное общество и собственную критику всем остальным. Он единственный из театральных деятелей, кого я знаю, кто ни в грош не ставит то, что О нем пишут и говорят. — Они вышли на улицу. — Может быть, это им тоже известно, потому что они редко отзываются о его работе плохо. Самые ругательные слова, которые они употребляют, это «эксцентрично» или «несерьезно»… и он первый соглашается с этим.

— Это замечательно, когда человек так увлечен, — задумчиво проговорила Ники.

Они медленно шли по одной из улиц Гринвич-Виллидж. Вечер был теплый и ясный. Алексей на секунду задумался.

— Нет, я так не считаю, я не думаю, что это просто увлеченность, — сказал он. — Когда Дмитрий начинает новую работу, это скорее похоже на наваждение. Он почти не пьет, не ест, не спит. Единственное, что может избавить его от этого состояния — другая пьеса. Как ты думаешь, почему он уехал из России? Потому что ему не разрешали ставить так, как он хотел. Мне кажется, его преданность своей работе — это какое-то проклятие, вроде наваждения, овладевшего Медеей, которой надо было уничтожить Ясона ценой жизни собственных детей. Любовь моего отца к театру когда-нибудь уничтожит его самого. Как она однажды уже уничтожила нашу семью…

— Все же, — не согласилась она, — он настолько увлечен, с такой страстностью отдается своему делу! — Она не могла скрыть своего восхищения.

— А ты когда-нибудь чувствовала такую одержимость, Ники?

— Возможно, однажды. Я очень хотела прыгать с вышки, — сказала она. Хотела стать, как моя бабушка.

— Так почему же ты бросила это?

Как ей ни нравилось быть в обществе Алексея, Ники никогда не ступала на почву, казавшуюся ей зыбкой: никогда не поверяла ему своих тайн и не ожидала никаких особых откровений и от него. Но сейчас она сделала первый шаг к их большему сближению, рассказав ему без утайки, почему она перестала заниматься прыжками в воду.