Чтение онлайн

Он ловким натренированным движением наполнил ее бокал, касаясь при этом ее пальцев, легко, непринужденно, но с намеком на продолжение. Потом еще поговорил с ней, рассказывая о том, что видел с того момента, как прибыл в Монако, припоминая детали, которые интересовали ее больше всего. Потом сказал:

По-моему, достаточно о Грейс и Ренье. Расскажите мне о себе, Гейбриэл. Ваша семья живет в Монако?

— У меня нет семьи, — ответила она. Ее деревенский кузен в счет не шел, а Ральфа Сандемана, наверное, уже не было в живых, раз он не приехал сейчас в Монако!

— О, мне очень жаль, — мягко произнес X. Д., и Элл поверила, что ему действительно жаль ее. Казалось, он ждал продолжения, и, к своему удивлению, она услышала, как рассказывает ему историю, которую собиралась рассказать Дьюку, если бы тот не ушел тогда за шампанским. Конечно, не все, опуская все неприятные моменты, а только то, чем она гордилась. О своей матери, Монике Веро, спортсменке из маленький деревни, у которой открылся талант к прыжкам в воду. Ее увезли из деревни, тренировали, пока она не стала лучшей во Франции в этом виде спорта, и затем она получила серебряную медаль на Олимпийских играх 1936 года. Элл рассказала и об американце-фотографе, который сделал чудесные фотографии ее матери, а потом влюбился в нее. Они провели волшебные несколько недель, путешествуя по столицам Европы.

— Это была настоящая любовь, — заключила Элл, — но потом… — Голос ее прервался, она всхлипнула.

— Что-то произошло, не правда ли? — мягко спросив X. Д.. — То, что сильнее любви, так? Элл кивнула.

— Началась война, гражданская война в Испании. Моего отца послали от газеты, где он работал, в Испанию.

Она помедлила, не зная, какую версию выбрать. Иногда, она рассказывала, что ее мать вышла замуж за Ральфа Сандемана, а потом его убили на войне. Собственно, эту историю и рассказала ее мать, вернувшись в деревню Бизек, хотя ложь открылась, когда она не захотела предъявить документы священнику, который крестил Элл. Элл решила приукрасить факты, но не лгать. Если X. Д. обнаружит, что она лгунья, то не захочет иметь с ней вообще ничего общего.

— Конечно, моя мать думала, что он вернется, и отправилась домой в Прованс ждать его. Но… — слезы потекли по щекам Элл, — он не вернулся… И никогда не узнал, что у него родилась дочь…

X. Д. покачал головой.

— Бедное дитя. — Он вынул прекрасный носовой платок; и вытер ей щеки.

Симпатия в его серых глазах и сочувственный тон подтверждали, что она на правильном пути. Лучше ему не знать, что Монике с младенцем, которого она родила в Париже, пришлось вернуться в деревню, чтобы не умереть в голоду.

— Позднее, во время войны, моя мать участвовала в движении Сопротивления, — с гордостью продолжала Элл. — Она была очень храброй и рисковала жизнью, сражаясь в маки.

— Да, похоже, она была необыкновенной женщиной, — сказал X. Д.

— Она была одной из самых известных героинь Сопротивления, — подтвердила Элл.

Не было нужды говорить, что стыд толкнул Монику на дикий необоснованный риск, заставляя совершать подвиги, далеко выходящие за пределы долга перед своей страной.

— Но ее поймали и казнили в гестапо.

X. Д. обнял Элл за плечи, но не произнес ни слова, как будто знал, что слова могут только обесценить трагедию смерти эпики.

— Меня воспитывал кузен, — закончила рассказ Элл, — это было нелегко, особенно после войны. Франция переживала тяжелые времена.

Она не сказала, что хотя во время войны все объединились против бошей, своего общего врага, позже, когда жители деревни немного оправились, стали забывать голод и тяготы войны, они снова вспомнили старое и превратили остаток детства Элл в настоящий ад.

Некоторое время они сидели молча, и Элл ощущала исходящую от X. Д. силу, сочувствие и еще что-то такое, что трудно было объяснить.

Пo воде доносились тихие звуки вальса. X. Д. встал, церемонно поклонился и протянул к ней руки. Эта учтивость вызвали новые слезы на глаза Элл, оказавшейся в надежном кольце его рук. Танцевал он превосходно. Избегая грубых объятий деревенских танцоров, Элл предпочитала танцевать дома, одна, воображая рядом партнеров, но X. Д. был даже лучше, чем ее воображаемые поклонники. Хотя он уверенно вел ее, рука его при этом легко, едва-едва касалась спины девушки, шаги были размеренны и легки. Как странно, думала Элл, проносясь в его объятиях по палубе, что жена такого замечательного человека сварлива, а сын по-детски капризен.

Когда музыка кончилась, X. Д. подержал Элл на расстоянии вытянутой руки, разглядывая ее лицо в лунном свете. Тишина нарушалась только мягкими всплесками воды за бортом яхты. Вдруг он легонько, кончиками пальцев, провел по ее щеке, потом обвел контуры полных чувственных губ. Это прикосновение пробудило в ней неутоленный голод по ласке, которой она была лишена после смерти матери. И когда он потянул ее за собой, она последовала почти не колеблясь.

Пройдя несколько ступенек и толкнув какую-то дверь, они очутились в большом великолепно обставленном салоне, где горела только одна лампа. Он привлек ее к себе и поцеловал долгим нежным поцелуем. Элл ощутила слабый аромат табака… и что-то еще — силу, богатство, их сладчайший аромат. Руки его были сильными и уверенными, и даже при всей своей неопытности Элл понимала, что в обращении с женщинами о был человек искушенный.

Чувствуя головокружение от шампанского, гордая тем, что ее желает такой необыкновенный человек, она не оказала соя противления, когда он начал расстегивать ее платье, осторожно и бережно, как будто оно было от Шанель, а не из простого деревенского ситца. Он касался ее шеи, полной округлой груди под тонкой ветхой сорочкой почти благоговейно. Когда он начал шептать нежные слова, она почувствовала себя буквально околдованной. Потом покорно дала уложить себя на обитую шелком кушетку. Когда он раздвинул ее ноги, она бросила тревожный взгляд в сторону двери, потом на приглушенный свет одинокой лампы.

— Никто сюда не войдет, — прошептал он, — не беспокойся… Разреши мне любить тебя.

Любить ее! Она покорилась, уступая, разрешая ему касаться себя там, где еще не касался ни один мужчина.

Он нежно ласкал ее самые сокровенные местечки, наблюдая при этом за ее лицом, повторяя ласку, если видел, что она приносит ей наслаждение, и прекращая, если этого не происходило. Дыхание ее стало прерывистым, наслаждение от его ласк усиливалось, она чувствовала, что задыхается от нетерпения.