Чтение онлайн

Так и есть. Раз… два… три… четыре раза я употребляю в письме слово «несмотря» — и все четыре раза частичка «не» написана отдельно.

Вот вам и «вторая половина»!..

Нет, все это, конечно, не может никак повлиять на мою дальнейшую судьбу. Я знаю, чего хочу. Мое чувство к Лене — пусть оно ни для кого не секрет — оно твердо, оно постоянно, оно дорого мне… Нет, тут меня не собьешь. А все же досадно и противно, что все всё знают. Знают: П. любит К.; так нет, хотят знать, как любит; что именно и как пишет ей в письмах, как мучается по ночам, какими называет про себя нежными именами… А, узнав, умиляются и плачут сочувственными слезами; и счастливы, может быть, видом чужой любви или, наоборот, завидуют ей, и это щекочет им нервы…

Но, впрочем, что же я собираюсь сейчас-то девать?

Выхожу из двора. Руки, конечно, еще держу в карманах — чтобы никто ничего не подумал.

Новое ощущение — чувствую, что стыжусь прохожих. Откуда этот стыд? Или стыдно своей неграмотности? Нет, тут что-то другое.

Изредка бросаю осторожные взгляды то на какого-нибудь мужчину дородного в фетровой шляпе и с довольным лицом; то на старушку с большой провизионной сумкой; старушка вдруг впивается в меня взглядом, а в нем одно глупое любопытство.

«Знают… знают…» — звякает в голове.

Всё понял. Вот откуда этот стыд. Это стыд человека, который лишился тайны. Стыд-сожаление. Стыдо-досада. Вот оно в чем дело… Я случайно поднял глаза и отметил про себя, как посвежели дома, деревья. И вдруг понял, что стыжусь и этого своего восторга, этой своей сентиментальной тяги к чудесному, к прекрасному… Что в них, в этих моих чувствах? Да ничего. Но вот почему-то и они потеряли для меня свой радостно-светлый смысл.

Я остановился и нарочно долго и упорно глядел на розово-голубое небо, пытался понять, почему меня мучит этот стыд, почему испорчено мое чувство счастья и счастливого упоения.

Мимо прошла какая-то немолодая женщина, и мне показалось, что, взглянув на меня, она насмешливо ухмыльнулась. Как я, должно быть, глуп в ее глазах со своими восторгами и своим сожалением… Раньше тайна отделяла меня от людей, если хотите, возвышала над ними (в моем сознании, конечно). Такое, видимо, испытывал каждый, не сознавая. Теперь я вдруг попал под общую оценочную мерку, ничем не выделяясь среди других, ничего не припасая от людей. Я перестал быть личностью, я становился человеком толпы. Мне нечем было удивлять мир… Каждый, я думаю, хочет удивить мир. Жить открыто — скучно и уж очень безопасно. Хотят удивлять, потому что хотят что-то значить. Пусть воровать, но значить. Найдите мне человека, который не хотел бы этого. Но до конца раскрыться? Это уж извините! А во мне всё как раз «нараспашку»! Все всё видят, хотя, конечно, ничего не понимают. Не понимают?.. Вот, пожалуй, моя спасительная соломинка.

…Однако это наваждение начинало меня все больше тяготить. Минутами я начинал тупеть от напряжения. Потом вдруг чувствовал — начинаю ненавидеть… Кого? За что? Не знаю… Одна ненависть. Ко всем.

Интересно — эти мои мысли — они известны кому-нибудь сейчас? Знает ли кто-нибудь о том, чего я хочу в эту минуту (когда я сам не знаю, чего хочу)? Вот я несу в кармане письмо к любимой, а сам… Пусть, пусть думают, что я влюблен, что я мечтательный дурак. А вот я незаметно для всех — и «втайне» от себя — иду к одной своей знакомой… Мы с ней… Ну, в общем, у нас когда-то было… Тут совсем нет любви. Тут, может быть, как раз одни злоба и ненависть — те самые. Те, что пробудила во мне моя теперешняя жизнь. Я знаю, это подло. Наверное, подло. И по отношению к Лене, и по отношению к себе. Но я, может быть, и хочу быть подлецом по отношению именно к себе, чтобы дать понять всем, что они, все, еще далеки от того, чтобы что-то во мне понимать. О нет, вы еще совсем не знаете моей тайны, люди. Мое желание спрятано в такой глубине души — да я сам его боюсь! В эту ночь я стану мерзавцем (наверное). О, я погляжу, что вы тогда скажете! Останусь ли я в ваших глазах все таким же мечтательным идиотом?.. Итак, сегодняшняя ночь — моя! (надо только заскочить домой, взять денег…) Вы не будете хихикать мне вслед! Вот я приду под утро с опухшим лицом и брошу свое любовное послание под диван. И вы подумаете, что я растоптал мою любовь, что я негодяй и мерзавец. А я… Я буду лежать и хохотать над вами, над вашей глупостью, над вашей наивностью, над вашей неспособностью проникнуть в чужую мысль, в чужую тайну, понять, оценить.

Дома никого не оказалось. Я взял из кармана пиджака двадцать пять рублей, надел чистую рубашку, съел кусок бублика, валявшийся в вазе. Направляясь к двери, я прихватил со стола записку сестры и, стоя у косяка, прочел.

«Мамуля, — писала сестра. — Я уехала к Марине, приеду завтра, как обещала, днем. Ромка ночевать не придет. Так что, пожалуйста, закрывайся на цепочку».

Я постоял с минуту и снова прочел: «Ромка ночевать не придет»…

Ромка — это я…

Что-то сегодня уж больно жарко… Что за погода!

«Ромка ночевать не придет…»

Я присел на стул.

Что же это? Я еще и сам не знаю, приду я ночевать или не приду. Я даже не решил еще, идти мне или не идти… куда задумал. Я еще сам ничего не решил, а обо мне снова всё знают! Хотя никто, конечно, не в состоянии понять, зачем я это делаю…

Не в состоянии, не в состоянии!.. Хватит того, что знают!

С улицы, сквозь закрытую дверь балкона, доносятся голоса. Полдень… В комнате душно. На небе ни тучки. Опять днем будет парить…

— Что, Вовка, презираешь? А сам куда от Тамарки?.. Вот я тебе, — глухо доносилось с улицы.

Так идти или не идти?

— Изме-енник! — хохотнули под балконом. — Чуть жена из дома, а уж он к подруге.

— Ла-адио… — насмешливо пророкотало в ответ. — На ночку — не беда… Авось не узнает.

Постойте! Про ночку… изменник… — да ведь это же на мой счет прохаживаются! Что за пошлость, что за гадость! Разыгрывают опереточную сцену специально для меня. И судят, естественно, по себе. Дурачье! Если, конечно, мне все это не кажется…

— А я вот Тамарке скажу!

— Да ладно! Что я, не мужик, что ли?

И снова — сытый гогот.

Так, доверившись наваждению, можно спятить. И пойматься на любой розыгрыш.

Я почувствовал бешенство. Но меня не отпускало и любопытство. Я встал и подошел к двери балкона. Очень хотелось глянуть, кто это там так гулко вещает.

— Скажу, скажу Тамарке, — все похохатывал нахальный басок.

А я вынужден терпеть! При чем здесь Тамарка?.. Правда это или неправда — а ведь вынужден. Смешно. Сказать им, что ли, как бездарно они судят о человеческой природе? Только перед кем рассыпаться? А в то же время хочется, чтобы поняли…

Между тем, все сильнее я чувствовал какое-то приятное щекотание в груди. Что-то меня приятно изнутри грело. Что? Да ведь я был героем дня! Поглядите только, как заинтересованно обсуждают на улице мою персону, пытаются понять в ней что-то, разгадать… Ха-ха!.. Только нет, подальше от соблазна. Пусть, черт с ними, думают, что хотят.

Я сделал шаг вдоль двери с тем, чтобы отойти от балкона. Но как-то невольно рука сама потянулась к ручке, дверь сама собой как-то незаметно открылась. На меня пахнуло свежим горячим воздухом.