Навья дочь
Шрифт:
Серьезно, как Вика сумела его убедить?
– На рыбалку вы можете отправиться уже сегодня. Снасти уже приготовлены. Если поймаете рыбу – научу вас старинному рецепту царской ухи, – обворожительно улыбнулась Олеся. – А вот с резьбой по дереву придется подождать до завтра, когда вернется Михаил.
Антон не имел ничего против.
– А вечером баня, куда же без нее!
Олеся провела их на кухоньку, растопила самовар, чтобы напоить горячим чаем. Нашлась и свежая сдоба, и даже вареные в меду яблоки.
Остаток быстро угасающего дня Антон провел в умиротворенном одиночестве. Сидя в лодке, меланхолично забрасывал удочку в воду. Кажется, он понемногу начинал понимать, в чем прелесть жизни наедине с природой. В памяти всплывал образ Олеси. Миловидное лицо, глаза – будто зелень леса, улыбка, обнажающая жемчужинки зубов…
Антон вздрогнул от холода. Задумавшись, он не заметил, как на реку темным пологом опустился вечер. Он по-прежнему сидел в лодке посреди реки, но теперь ее воды казались ему слишком глубокими, слишком темными… Казалось, озеро вот-вот подернется рябью, наружу покажется опутанная тиной рука и, взявшись за край, с легкостью перевернет лодку.
Небо в кровавых разводах заката над головой, лес, в полутьме догорающего дня слившийся в одну монолитную стену… Антон поежился, бросил удочку на дно лодки и торопливо погреб к берегу. Ладони взмокли, и больше всего на свете он боялся уронить во влажную темноту весло. Спина заиндевела от ощущения, что в нее уперся чей-то взгляд – ледяной, враждебный.
Кажется, задышал Антон по-настоящему лишь тогда, когда оказался на берегу. Схватил корзину с рыбой – тремя несчастными худыми рыбинами – и, насильно сдерживая готовый перейти на трусцу шаг, направился к терему.
Его встретила сияющая Вика. Темные волосы собраны в растрепавшийся пучок, вокруг талии повязан вышитый фартучек.
– А я хлеб приготовила! Представляешь, впервые в жизни сама испекла!
– А Олеся где?
Улыбка Вики остекленела и разбилась. Да, пожалуй, получилось грубо.
– Она обещала научить меня варить уху, – выдавил Антон, с преувеличенным энтузиазмом потряхивая корзиной с рыбой.
Поджав губы, Вика пожала плечами.
– Кажется, пошла топить баню.
Они сели друг напротив друга и принялись ждать. Что-то тревожное было в этом ожидании. Антон вдруг понял, что на километры от них нет ни единой живой души. Что, если Олеся не вернется? Что, если охвативший его на реке ужас не был таким уж беспочвенным?
Он представил, как ищет по всему дому телефоны и не может найти. Как бросается к машине только для того, чтобы обнаружить, что шины проколоты. Как в суматохе теряет Вику и остается один на один с тем, что выходит к нему из леса.
Хлопнула дверь. На кухне показалась Олеся.
– Баня готова, – с улыбкой объявила она.
***
– Тебе ничего не показалось странным? – осторожно подбирая слова, спросила Вика.
Распаренные, розовощекие, как младенцы, они готовились ко сну. Антон замер на краю кровати. Неужели и его жене почудилось зло, дремлющее где-то в самой гуще леса?
– О чем ты?
– Зеркала.
Антон нахмурился.
– Не хочу показаться занудой, но на Руси никогда не вешали зеркал напротив кровати – боялись, что кто-то оттуда может украсть их душу. А церковь вообще в него смотреться запрещала. Греховным это было делом.
Антон начинал раздражаться.
– Ты вообще о чем?
– Просто послушай. У Олеси в спальне висит зеркало. Меня это смутило – она ведь так тщательно соблюдала весь этот старинный быт… Не знаю, почему, я захотела на него взглянуть, пока Олеся куда-то отлучилась. И…
– И что?
Вика задрожала.
– Я не знаю. Там я была. И не я. То есть… я вдруг стала старухой. Одинокой, брошенной – не знаю, как, не знаю, почему, но я это знала.
– Чушь какая-то, – фыркнул Антон.
Неверные слова подобрал. Вика сразу сжалась, взгляд стал несчастным, как у маленькой сиротки или побитого щенка.
Конец ознакомительного фрагмента.