Найденная
Шрифт:
Антрепренер правильно рассчитал, решив показать в Алексеевске эту фильму. Все билеты сразу были распроданы.
В восемь часов вечера объявлено было начало.
— Эх, кабы Митя был тут, — сказала Марья Петровна, — вот бы, небось, доволен был. Так он всему всегда радовался.
— Ну, вспомнила. Небось он там живет себе где-нибудь в Америке и в ус себе не дует.
— Хорошо, если жив... Ведь семь лет прошло с тех пор.
— Наверное жив.
— Кто его знает... тогда ведь что делалось-то...
— Ты ведь жива?
— Так я тебя повстречала...
Маруся вспомнила станцию, внезапно покинутую всеми.
Толпа оттеснила ее от поезда, на котором уехали ее дядя и брат. А тут же началась пальба... Какие-то бандиты налетели на хлебный склад. Началась перестрелка. Маруся побежала в станционный сад, что-то страшно толкнуло ее в плечо... а опомнилась она уже на телеге, медленно ехавшей по степи. Над степью сверкали звезды...
— Да, если бы я тебя тогда не подобрал, — сказал Носов — была бы тебе крышка... плечо все в крови... Тут самому надо было удирать... да я уж рискнул... и прямо к доктору Артемию Филипповичу. А на поверку-то вышло, рискнул не зря... И жену приобрел и дочку... Ну! готовы, что ли?
Они заперли дом и пошли на улицу.
— Ну, Полкан, смотри, сторожи... И ты, Мальчик, не подкачай.
Псы, высунув язык, с важностью проводили хозяев до калитки, а затем, вернувшись, разлеглись на крыльце.
Если бы важный директор «Геракла» увидал алексеевский кинематограф, он наверное изобразил бы на своем лице полное презрение.
Вместо обитых кожею кресел из красного дерева — скамейки, исписанные и изрезанные во время длинных антрактов соскучившимися зрителями. Вместо огромного стеклянного купола, — деревянные перекладины, перевитые иссохшими гирляндами. Вместо гладкого белоснежного экрана — сомнительной чистоты полотно. Вместо громадного негритянского оркестра — расстроенный рояль и надтреснутая скрипка.
Однако жители Алексеевска, никогда не имевшие чести и счастья побывать в «Геракле», были весьма довольны и с нетерпением ожидали начала сеанса. В особенности дети из себя выходили от любопытства.
Оля никогда еще не была в кинематографе. Она все никак не могла понять, где же будет происходить представление. Как же могут люди двигаться на этом полотне. Вот еще небылицы.
Наконец, в зале погасили свет, и аппарат затрещал.
Те зрители, которые бывали в Москве, радостно загудели.
— Кремль, Кремль! — кричали они.
— Оля, смотри, это Кремль, — говорила Маруся, — это — Москва-река. Жалко, что ты, Дмитрий, никогда в Москве не был.
— Не пришлось. Эх, красиво!
А потом начались знакомые картины.
Рояль и скрипка надрывались во-всю, отмахивая галопы и марш, а лихая конница мчалась по степи.
— Бачь, бачь, Терентьев Хутор... Вон Дарья белье развешивает...
— Ха-ха-ха... да это Перезвон за автомобилем помчался...
Но когда вдруг появилась алексеевская базарная площадь, тут уже все не выдержали.
— Вон я, вон я, — раздавались голоса.
— Вон Маруся... Маруся... Маруся... Марья Петровна. Носов, гляди.
— Да я гляжу.
— Ух!
Базар исчез, и какие-то люди в мохнатых шапках медленно стали пробираться с ружьями наперевес.
Но публика никак не могла успокоиться.
— Разве я такая нескладная? — ворчала какая-то полная торговка. — Какой меня коровой изобразили.
— А Марья Петровна-то, как живая.
— И картошка даже вышла на лотке.
— Интересно.
Выходили из театра, оживленно болтая и споря.
— Дома как-то непохожи получились.
— Ну, вот, сказал... Дома-то самые похожие.
— Как я увидала себя, так чуть сквозь землю не провалилась. Все смотрят... страшно.
— Чего ж страшного-то?
— Ну, как же, все-таки публика.
— Подумаешь, какая артистка.
Одним словом, картина имела в Алексеевске большой успех, может-быть, не такой как в Париже, но для Алексеевска вполне достаточный.
Оля была в полном восторге. Хоть она половины не поняла — было ей всего 6 лет, но все-таки картина произвела на нее сильное впечатление.
— Зря таких маленьких детей водите по театрам. Спать не будет девчонка.
— Оставить не с кем. Бабушка наша к старшей дочери уехала, через неделю только вернется.
В этот вечер все жители Алексеевска живо вспомнили страшные дни гражданской войны.
Вот тогда было не до театров. Власть сменялась то и дело, разбойничьи банды шатались по степи и делали налеты на город. Много было ужасов, много людей погибло, много людей сгорело.
Носов тогда служил в Красной армии, но выбыл из строя из-за полученной раны. Марусю он подобрал возле станции в разгар петлюровщины. Благодаря счастливой случайности ему удалось беспрепятственно проехать те десять верст, которые отделяли городок от железнодорожной станции.
Рана, полученная Марусей, оказалась неопасной, и она скоро поправилась. В бреду, еще во время болезни, она все вспоминала своего брата Митю, звала его и очень по нем тосковала. Носову она очень понравилась, и по ее выздоровлении он предложил ей стать его женой.
И ей тоже понравился Носов. Веселый, добрый и смелый, он пользовался всеобщей любовью в Алексеевске. Никаких родных у Маруси в России не осталось, дядя ее Колобов и Митя исчезли, может быть, погибли в дороге. А Носова к тому же еще и звали Митей. Маруся подумала и согласилась. Они поженились, а через год родилась у них дочка Оля.