Чтение онлайн

В том, что Славка должен остаться, сомнений не возникало. Но куда его класть, если, на беду, все койки сегодня заняты?

— Ну, пусть со мной ложится, — предложил Мишаня. — Я места совсем мало занимаю. Поместимся как-нибудь.

— Да не беспокойтесь вы! Не надо никуда меня класть. Вы ложитесь, а я так, за столом просижу. Просижу, если вы не против…

«Значит, мы будем спать, а он сидеть в темноте за столом, вот тут рядом? Нет, за кого же он считает нас?»

— Эх вы, творческие, с позволения сказать, люди! — саркастически произнес Борис. — Прошли фронты и войны, а элементарную задачу для детей младшего возраста решить не можете. Учитесь, юноши!

Он распахнул наш огромный шкаф, рванул из-под своей постели запасной матрас, подушку, простыню и скрылся в шкафу. Появившись оттуда, сказал Костикову:

— Лезь, примеряй ложе. Сам король Людовик Великолепный не имел такого. Впрочем, если верить некоторым источникам, король возлежал на таком, но только по большим праздникам.

Кустиков, сияющий и веселый, под общий смех улегся в шкафу и как раз там поместился. Борис мгновенно прикрыл створки, прислонился к ним и торжествующе оглядел нас:

— Никакая проверка не догадается. Понятно? Все вас учить надо, все подсказывать, все воспитывать!..

— Ты, Боря, все же человек гениальный! — возгласил Мишаня.

— Это широко известно, юноша, — небрежно ответил Борис, надел свое пальтишко, кепчонку и поднял воротник. — Ухожу от вас в ночь. И если приедет ко мне герцогиня де Шаврез, скажете: не принимают! Будет умолять, стойте на своем — нет и нет! И если начнет рвать на себе волосы, скажете: отбыл к герцогу Бургундскому!

Он козырнул, круто, по-военному повернулся, пристукнув кирзовыми сапогами, и вышел.

Почти каждый вечер он уходил бродить в одиночестве по Тверскому бульвару. И перед уходом непременно объявлял о таинственной герцогине де Шаврез. То герцогиня должна была приехать в карете к нам в общежитие, то говорил, что сам отбывает к ней, а если его спросит герцог Нормандский, пусть не ждет, а немедленно отправляется в монастырь святого Франциска: он знает зачем!..

Сначала мы посмеивались над этой детской игрой, потом привыкли и, как-то незаметно, включились в нее, сообщали Борису всякие подробности о пребывании у нас герцогини, о тайных беседах с ней разведчика Гриши, а также о появлении в алом плаще и со шпагой неизвестной фигуры, безмолвно удалившейся в сторону бульвара.

…Утром, когда мы проснулись, шкаф был пуст. Мы собирались на лекции, гадали, куда же девался наш гость, сожалели, что от вчерашнего пиршества не осталось ничего на завтрак. И тут в комнату ворвался Кустиков.

— Я торопился… Успел все-таки, очередь была, ребята. — Из своего чемоданчика он стал выгружать хлеб, масло, сахар, колбасу. — Давайте завтракать будем…

— Завтракать, пожалуй, будем, — согласился Борис. — Но благотворительность нам не подходит. Спасибо, конечно, за все, только разорять тебя мы не будем.

И все почувствовали себя неловко. Ну, для первого знакомства, скажем, он мог нас угостить. А так вот, каждый день…

Мишаня между тем принес чайник, и ребята стали молча садиться за стол. Сел и я, думая, что надо покончить с этими угощениями и что-то сказать Кустикову. Но Ленька меня опередил:

— Через день стипендия. Скажешь, сколько мы за все должны. И больше ничего не вздумай покупать. Понял?

Кустиков добродушно посмотрел на Леньку, сказал негромко:

— У меня есть предложение. Давайте жить коммуной. У вас нету сейчас денег, у меня — есть. Вот я вношу в общий котел за всех вас по одной большой купюре. Сколько нас? Раз, два, три… Пятеро? Я — шестой. Итого, кладу на стол шесть купюр. Это — фонд коммуны. И никто из вас никому ничего не должен. Просто я авансирую. Получите стипендию, каждый мне отдаст по одной такой купюре. Всего пять, шестую вношу за себя. Согласны?

Еще бы не согласиться! Ну, как же все прекрасно и, главное, просто. Он вносит, мы рассчитываемся. И никаких забот. Почему же никто не додумался до такой коммуны раньше? Нет, студенческий бог оглянулся на нас и послал своего ангела, этого Костикова, этого Вячеслава Мятежного с его доброй душой и светлой головой, покрытой пшеничными кудрями…

— Коммуна! — воскликнул Мишаня. — Слово-то какое? Чувствуете? Да я стихи об этом напишу!..

— Со стихами, юноша, пока подождем, — сказал Борис. — Надо подумать, как деньги практичней использовать. Что покупать? Сколько? Кому?

— Надо разработать устав коммуны, — предложил Ленька. — Утвердить права и обязанности коммунаров. Чтобы все было по высшей справедливости.

— Ты еще анкеты предложи, заявления, обсуждения кандидатур, — со спокойным ехидством начал Гриша. И вдруг взорвался: — Коммуна — это восторг, песня, гимн: ком-му-на! Правильно Мишанька сказал: стихи писать о коммуне хочется, а ты — устав! В армии мало тебе уставов было.

— Устав мы, конечно, разрабатывать не будем, — сказал Борис. — Но распределить обязанности надо. Кто за продуктами ходит, кто печку топит, кто… В общем, не так уж Леонид не прав, как вам, юноши, кажется.

Время подходило к девяти, мы заторопились в институт.

— Идите, ребята! Идите спокойно, — провожал нас Кустиков. — Я сегодня дежурить по коммуне буду. А придете, все распределим…

Когда мы вернулись, комната была прибрана, пол вымыт, на столе, покрытом чем-то похожим на скатерть, расставлены тарелки и котелки, горкой лежал нарезанный хлеб, а посредине возвышались кастрюли — большая и поменьше, пахло свежезаваренным чаем и чем-то домашним, не то печеным, не то жареным, от чего мы давно отвыкли.

Кустиков сварил суп с клецками, пшенную кашу с маслом, а в заключение, улыбаясь, похохатывая, принес из кухни сковородку, накрытую тарелкой. И когда открыл, мы не поверили глазам — домашние, все в масле, поджаристые, смотрели на нас блины!

— Ну, теперь скажите: сколько вы, каждый, в столовой тратите? — спросил сияющий Кустиков. — Сколько? Ну? А тут, считайте, вполовину дешевле!

— Да какое сравнение? — ораторствовал Мишаня. — Тут будущее человечества просматривается, в коммуне!..