Не бойся, это я!
Шрифт:
Приближался день моего отъезда. Правда, настоящая командировка, на целый месяц, предстояла только в августе, сейчас я уезжала на пять дней. Куда девать птенца?
Я листала записную книжку, звонила знакомым; один не мог взять галку, у другого телефон не отвечал. И я решилась оставить ключ соседу.
— Раз шесть на день приходить надо, кормить. Сможете?
— Чего поделаешь, — отвечал старик, — приду.
— Смотрите только, чтобы ваш Шурка…
— Да ты что! — сказал старик, округляя глаза. — Его какое дело!
И я уехала.
В Вологде, особенно вечерами в гостинице, я думала про галчонка и удивлялась своему легкомыслию. Да разве можно было оставлять ключ старику? По шесть раз на день отпирает он мою дверь и Сашка ничего не замечает? Не может этого быть!
Зимним вечером во дворе у нас ребята жгли однажды доски, и я подошла к костру. Был там и Сашка. И ещё стояли и смотрели на огонь люди, которые вышли гулять со своими собаками. Собаки возились тут же, и Сашка, поглядев на молодого весёлого пуделя, сказал непонятно:
— Живое мясо.
Я вспомнила, как он произнёс эти слова, остановив на собаке ленивый, медлительный взгляд, и больше старалась не гадать о том, что ждёт меня дома.
Приехала я домой днём. Отворила дверь… Галчонок был жив! Он сидел на книжной полке. Он не слетел ко мне, не подал голоса, как делал раньше, но он был жив.
Пока я раздевалась и разбирала вещи, он молча смотрел на меня сверху. Я влезла на стул и подняла к нему руку. Тяжело хлопая крыльями, с пронзительным криком, какого я у него ещё не слыхала, он перелетел на другой конец полки.
Я перетащила стул, опять влезла — и снова он шарахнулся. Он и по виду стал другим, я не узнавала его. Да и он ли это, тот ли галчонок?
Я стояла на стуле, издали показывая ему ладонь, а он смотрел и кричал своим новым, нестерпимо резким голосом, в котором я уловила отчаяние.
Очень медленно, чтобы не спугнуть, я потянулась к нему ещё раз. Он нагнулся. Я поднесла руку, и он вдруг сдавил мне палец с такой силой, что я чуть не вскрикнула.
Теперь я поняла, что в нём изменилось. Я оставила птицу с блестящими, плотно уложенными, крепкими перьями — сейчас они измочалены. Может быть, птицу ловили, гоняли, чьи-то руки мяли её перья… Крылья, хвост, серебристая шея, даже лоб — всё разлохмачено, растерзано.
Птенец больно кусался, но я не отнимала руки.
— Галя, — твердила я ему, — не бойся, это я! Галя!
Долго я стояла на стуле, ждала, уговаривала. Постепенно он успокоился и затих. Вот он наклонился. Молча потёрся о мою ладонь растрёпанной головой. Тут же с криком отпрянул. Но я уже не сомневалась, что он вспомнил, узнал.
Я распаковывала вещи и думала о том, что пройдёт время, перелиняют у него молодые изломанные перья, забудется страх. Я отворю окно. Он станет жить под крышей над моим окном, а зимой, в морозы, возвращаться домой…