Чтение онлайн

Естественный отбор заботится не о нас, а об информации, которая содержится в наших половых клетках. И как раз поэтому альтруизм Гамильтона распространяется только на родственников. К тому же не на всех одинаково.

Родные братья и сестры по законам генетики имеют половину одинаковых генов. И каждый из них скорее пожертвует собой ради брата или сестры, чем ради своего племянника, дяди или тети, с которыми у него только четверть общих генов.

Двоюродные братья и сестры имеют еще меньше шансов получить от альтруиста бескорыстную помощь. У них одинаковых генов с альтруистом еще меньше.

Самые идеальные альтруисты, по словам Райта, это клетки плесени, потому что они воспроизводятся асексуально, и у двух разных клеток совершенно одинаковые гены.

Вообще говоря, сторонники Гамильтона заходят так далеко, что приписывают склонность жить для других, тварям, которые не подозревают даже о собственном существовании.

Выше человека в этом смысле ставят, например, слизневые грибы. Это одноклеточные организмы, похожие на амеб и обитающие в навозе. Когда наступает голод, сообщают авторы открытия, эти существа сползаются в многоклеточное тело, похожее на гриб. Клетки, образующие ножку, обречены на отмирание. И кому стать ножкой, клетки выбирают сами.

Самоотверженные клетки даже хлопочут о собственных похоронах, чтобы и тут никого не побеспокоить.

«Принимая роковое решение, — рассказывают сторонники Гамильтона, — клетка заблаговременно сама готовит себя к погребению: вызывает «ритуальных агентов», роль которых исполняют макрофаги или соседние клетки», из тех, что добровольно записались в альтруисты.

Правда, все это фантазии биологов, которые принимают теорию Гамильтона за пятое Евангелие.

Слизневые грибы, это не единственные клетки, которым приходится уступать друг другу место под солнцем. Но происходит это не по их доброй воле.

В каждом организме клеток сначала образуется больше, чем нужно, и часть их обязательно погибает.

У маленького червячка Caenorhabditis elegans ровно девятьсот сорок пять клеток. Но первоначально их ровно тысяча семьдесят шесть. Сто тридцать одна клетка обязательно должна погибнуть.

И решение о самоубийстве обреченные клетки принимают не сами. Не по «внутреннему импульсу», как сказал бы Гольбах.

«У червяка Caenorhabditis elegans, — как выяснили биологи, — судьба клетки определена абсолютно жестко, и поменять эту судьбу у здоровой особи практически невозможно. Есть клетки, которым, можно сказать, на роду написано покончить жизнь самоубийством».

Когда наступает время, клетка получает «черную метку» — послание о том, «что она должна пожертвовать своей жизнью для благополучия организма».

«Это известие, — пишет Агол, — приходит из окружающей среды, либо от соседних клеток, либо от межклеточных веществ».

После этого внутриклеточные регуляторы вносят поправки в работу «отдельных генов», клетка разрушается, и на ее обломки набрасываются голодные макрофаги.

Самый любопытный вопрос — как животные, не вооруженные микроскопом, узнают тех, у кого такие же гены, как и у них? Ведь если они не умеют этого делать, то об их заботе о собственных генах не стоит и говорить.

Райт не нашел, что на это сказать и отмахнулся совсем не убедительной фразой.

«Ясно лишь, — бросил он, — что эти механизмы существуют».

Докинз утверждает, что отличать свои гены от чужих умеют кайры. В отличие, например, от домашних кур, которые прямо вопиют против Гамильтона, кайры никогда не станут сидеть на чужих яйцах.

Но это совсем не так.

На острове Святой Ионы и на Чукотке орнитологи проводили с кайрами специальные эксперименты. Сначала они выясняли, способна ли птица узнавать собственное яйцо. Ей на участок клали два яйца — одно, понятно, было чужое — и птица всегда садилась только на свое.

После этого на участок кайре подкладывали чужое яйцо, а родное перекладывали на чужой участок. На этот раз птица, не задумываясь, усаживалась высиживать чужие гены. Точно так же чужого птенца она принимала за своего, если подкидыш оказывался на ее территории, а родного куда-нибудь прятали.

Эти опыты показывают, что кайре, как и домашней птице, совершенно безразлично, чьи яйца она высиживает и чьих птенцов защищает, и чьи гены будут путешествовать во времени.

Биологам известно, что у некоторых животных есть так называемые добровольные помощники. Это, как правило, близкие родственники, которые помогают родителям выхаживать потомство.

Такая особенность есть, например, у гиеновых собак.

Лавик-Гудолл, который изучал жизнь гиеновых собак в дикой природе, рассказывает, что самка долгое время остается со своим пометом в логове, и не может охотиться вместе со всеми. И тогда другие собаки, возвращаясь с охоты, отрыгивали ей часть добычи.

Если они таким образом заботились о «путешествии своих генов во времени», то родная мать должна была делать то же самое с еще большим энтузиазмом.

Однако когда собаки перестали отрыгивать ей мясо, она стала отбирать его у своих щенят, и за это ей то и дело влетало от собак, которые были с малышами не в таком близком родстве, как она.

Теория Гамильтона обладает одним удивительным свойством. При том, что нет ни одного убедительного факта, который бы ее подтверждал, к ней относятся с таким же доверием, с каким христиане относятся к Евангелию от Луки.

Моралисты не ошибаются только в том, что нравственные поступки имеют какие-то выгодные последствия для других людей. И из этого факта они делают вывод, что эта выгода для других и есть цель нравственного поступка, и что, следовательно, жить нравственно, это — жить для других.

Однако вопреки этому утверждению, нравственным всегда и везде считался не тот, кто живет для других, а тот, кто заботится о собственной чести и достоинстве, хотя такие люди живут для себя, а не для других.

И в этом нет ничего эгоистичного. Ведь эгоизм, это не просто забота о себе, это такая забота о себе, «когда удовлетворение личного интереса происходит в ущерб интересу другого человека». И эгоизм, стало быть, проявляется не в том, что человек не хочет служить другим, а в том, что он хочет, чтобы другие были у него на службе.