Не могу-у
Шрифт:
– А что я - дурной, буду их пасти? У нас их сроду никто не пас. Сами в земле роются.
Мужчина в трико кинулся по ходу поезда.
– Вот и сграбастают,- назидательно сказала вредная старуха с вольного воздуха.- Десять але пятнадцать суток.
Мальчишка заволновался:
– Ты, папка, опять? Тебе что было говорено? С тобой прям никуда не выйди.
– Да вот, высунулся,- поморщился верзила, кивая на мужика.- Ты уж сиди и не высовывайся, тебе не положено высовываться. Понял?
– За это не забирают,- сказал мой товарищ.- Ничего же не произошло. Ни действия, ни мата - ничего не было.
– А пошто порожняк-то?
– заинтересовался верзила. Слово ему понравилось, он, видать, и сам мастак был сказать коротко и любил это в других.
Мужик молчал - в нем опять что-то происходило.
– Я спрашиваю: пошто порожняк?
– Бренчит, бренчит!
– вдруг зло, яро, едва не на крике сорвался мужик и крутанулся в ту сторону, куда убежало трико.- Я вижу - это он. Это он, он! Я бич, я никто, я отброс, но я десять лет честно работал. Мой отец воевал. А этот... он всю жизнь честно бренчит. Это он, он!
– Кто-о-о? Чего ты раскричался? Кто - он?
– Порож-няк!
И, уткнув голову в столик, затрясся в рыданиях. Все - передышка кончилась, хмель снова брал его в оборот. Мы переглянулись, не зная, что делать. Больше помочь ему было нечем, да и прежняя наша помощь пошла, как видно, не впрок.
– А куда едешь? Где сходить тебе?
– неловко и озадаченно спросил еще верзила.
Мужик вскинул голову и прокричал:
– Где сбросят. Понятно? Где сбросят. Отстаньте от меня, отстаньте! Не могу-у!
Да, никуда не годились у него нервишки, спалил он их.
Мы с товарищем вернулись в свое купе. Старушка, отложив книгу и порываясь что-то спросить, так и не спросила и стала смотреть в окно. Там, за окном, за играющей сетью бесконечных проводов, тянулась матушка-Россия. Поезд шел ходко, настукивая на железных путях бодрым стукотком, и она, медленно стягиваясь, разворачивалась, казалось, в какой-то обратный порядок.
На следующей станции мы сошли. И, проходя вдоль своего вагона, увидели в окне повернутое к нам страшное, приплюснутое стеклом лицо в слезах, с шевелящимися губами. Нетрудно было догадаться, что выговаривали, мучительным стоном тянули изнутри губы:
– Не могу-у-у!
1982