Шрифт:
Пролог
Светящееся табло на крыше вокзала показывает по очереди время и температуру воздуха. Плюс три по Цельсию. Два часа тридцать шесть минут. Время словно застыло. Я тут меньше часа, а кажется, что полночи прошло.
Стою на пустом перроне, крепко вцепившись в чемодан. Будто там какая-то великая ценность. А на самом деле, я даже не помню, что туда складывала. По-моему, бросала всё, что под руку попадалось. Главное, паспорт взяла. Я инстинктивно сую руку в карман, нащупываю его плотную корочку.
Накрапывает дождь, хотя уже не накрапывает, а льет вовсю. Плащ насквозь мокрый, в туфлях хлюпает, с волос течет ручьем. Но в здание вокзала не захожу. Там люди, а я не хочу, чтобы меня кто-то видел. А то, что дождь — это даже хорошо. Никто не поймет, что я плакала, нет, до сих пор плачу, глотая слезы…
Наконец из громкоговорителя раздался короткий треск помех, а затем женщина-диспетчер объявила: «На первый путь прибывает скорой поезд номер восемьдесят Москва-Благовещенск. Стоянка поезда — две минуты».
Из здания вокзала начинают потихоньку выползать люди. Я отворачиваюсь, хотя никому нет до меня дела.
Вскоре вижу огни приближающегося поезда и нарастающий шум. Вот ночную тишину оглушает мощный гудок. Стуча колесами, тянется состав, мелькают квадраты полутемных окон.
Поезд постепенно сбавляет скорость. Под конец почти ползет и, скрипуче вздрогнув, останавливается.
Мой — четвертый — вагон протягивает в самый конец перрона. И я со всех ног бегу, волоча за собой чемодан.
Проводница меня встречает зевком. Едва успеваю вскарабкаться в тамбур, как поезд трогается. Мимо проплывает вокзал, затем — депо, какие-то постройки, дома и улицы спящего поселка, в котором я жила последние несколько месяцев.
Глядя в окно на исчезающие огни, шепчу еле слышно: прощай. Где-то там остался он…
Мой любимый, мой мучитель, мой палач.
Интересно, как скоро он заметит мой побег? И что почувствует тогда?
Сердце мучительно сжимается, а стук колес заглушает то ли всхлип, то ли стон, сорвавшийся с губ.
Пожалеет ли он обо мне хоть чуть-чуть? Хоть разок? Хоть на секундочку? Или только обрадуется? А, может, подумает: наконец-то избавился от этой ненавистной Зои?
Впрочем, я и сама прекрасно знаю ответ: скорее всего, ему будет глубоко плевать…
На глаза снова наворачиваются слезы. Смахнув их ладонью, я протискиваюсь по узкому проходу к своему купе. Там давно спят. С верхних полок слышно мерное сопение. Поэтому я, стараясь не шуметь, снимаю мокрый плащ и заталкиваю свой чемодан в рундук.
В детстве я обожала ездить в поездах — меня всегда усыпляли покачивания и постукивание колес. Но сегодня мне не спится. Я лежу, свернувшись калачиком, и, укутавшись в одеяло, пытаюсь согреться. Хочу уснуть и забыться хотя бы до утра, но мысли и воспоминания рвут душу.
Еще полтора года назад у меня было всё, о чем только можно мечтать — дом, друзья, любящая семья, блестящие перспективы. А сегодня я — изгой. Меня ненавидят, презирают и не желают знать даже самые родные и близкие люди. От меня отвернулись все, кроме младшей сестренки Алисы, но она — сама еще ребенок.
Мне некуда пойти и не с кем даже просто поговорить. Я бы смогла это вынести, если бы рядом был он. Но он меня оттолкнул. Жестоко и безжалостно. Он тоже меня ненавидит. И, наверное, даже больше, чем другие. Что ж, у него на это хотя бы есть причина. Очень веская причина. Неоспоримая. Я и сама себя ненавижу за то, как поступила с ним.
Если бы только можно было отмотать время назад и сделать всё по-другому…
Я пытаюсь понять, с чего всё началось. В какой момент моя жизнь полетела под откос, и я потеряла всё, что было дорого. Могла ли я тогда поступить иначе?
Закрываю глаза и в мыслях переношусь на полтора года назад…
1
Полтора года назад
На террасе за длинным дубовым столом сидели гости.
Во главе, конечно, папа. Рядом с ним по правую руку — бабушка и дядя Володя, папин старший брат, он у нас врач, точнее, главврач в железнодорожной больнице. Дальше — пара знакомых лиц из прокуратуры, их имена я подзабыла. Слева от папы — я, затем Денисовы, Сан Саныч и его жена. Раньше он тоже работал с папой в прокуратуре, но уже года четыре как судья. Ну и замыкал круг Иван Федорович Кирсанов, он — полковник, командир местной воинской части и живет в соседнем коттедже. Наши участки разделяет только невысокий штакетник.
С папой они дружат очень давно. Ездят вместе на рыбалку и охоту. По субботам парятся в бане. Они и внешне чем-то похожи: высокие, мощные, суровые, даже грозные. Бабушка говорит про них: «Нашли же друг друга два солдафона».
Когда-то жена Ивана Федоровича и моя мама тоже были близкими подругами. Но мама уже десять лет как умерла, болезнь забрала ее у нас. А его жена сбежала с молодым офицером. Теперь они оба одиноки. Хотя у папы есть мы: я и мои младшие сестры, Ася и Алиса. Есть бабушка и родной брат. А у Ивана Федоровича — никого.
— Друзья, — грузно поднимается папа с бокалом коньяка. Он возвышается над столом как скала. — Кое-кто, помнится, фыркал, мол, нет у меня сына, одни девчонки. Некому, дескать, пойти по стопам отца. Так вот, скажу я вам, этот кое-кто сильно ошибался. Моя Зоя не только поступила сама в Москву! На юридический! Но и второй курс подряд закончила на отлично. Так-то! Растет моя смена, гордость моя!
Гости тут же устремили на меня радостные взгляды и давай поддакивать и чокаться бокалами.
— Молодец Зоя! Наш человек! Так держать! За тебя!