Чтение онлайн

— Вы не забыли, что я намерена высказать просьбу? И даже требование. Раз уж пока я не слышу ваших распоряжений…

— Приказывайте!

— Нет, приказ все же пусть исходит от вас.

— Какой? И кому?

— Немедленно выпустить из «палаты номер шесть», которая значится под пятнадцатым номером, моего бывшего сокурсника по прозвищу Спиноза. Это был самый уважаемый мною студент.

— А самым обожаемым был другой? — не то задним числом ревнуя и любопытствуя, не то пытаясь ослабить ее напор, поинтересовался Николай Николаевич.

— К сожалению, так. Был другой… Но то «дела давно минувших дней», а я — по поводу дел сегодняшних.

Спохватившись, замминистра попытался преодолеть Машину магию и вернуться к отрепетированной тактике.

— Вы решили, таким образом, взять быка за рога? Я-то думал предварительно сблизиться и друг друга понять. Как раз ради дела! — Он со скрипом нажимал на тормоза, давал задний ход, пытаясь оправдать неосторожность своего поведения. — Но мы все равно с вами поймем друг друга. Думается, поймем… Исполнение приказа, о котором вы только что мне сказали, зависит, полагаю, только от вас. И министерство надеется…

— На меня? Целое министерство?

— На то, что вы, Мария Андреевна, своего сокурсника радикально излечите.

— От какой же напасти? Какого недуга?

— От синдрома… от, мне думается, навязчивой и опасной идеи.

— И в чем та идея?

— А в том, что государство злокозненно объявляет здоровых больными. — Он внушал ей то, что ранее внушил Парамошину и что она от Вадима Степановича уже слышала. — Оклеветать одного человека — и то в высшей мере безнравственно. А оклеветать сверхдержаву? — Он проникновенно понизил голос: — Нашу с вами родную страну? Нормальный, полагаю, на это не посягнет. Ваш бывший сокурсник, как и вы, психиатр! А в устах психиатра такие наветы, думается мне, звучат вдвойне… нет, во сто крат преувеличенней.

Ему «думалось», он «полагал». Эти слова Маша в обиходе слышала часто. Но в его исполнении они обретали попытку хоть и не допускать вопросительного знака, но и от жесткого знака восклицательного отказаться.

— Ну и хитроумный же заколдованный круг вы, полагаю, придумали! — сымитировала его Маша.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Для начала объявлять нормальных опасно спятившими. А затем, если кто возмутится, провозгласить то справедливое возмущение синдромом и тоже расстройством психики.

Замминистра картинно всплеснул руками.

— Неужто и вы — даже вы! — поверили… Не укладывается в сознании. Неужели даже вас кто-то исхитрился убедить в этой несуразности? Предположить, что наша с вами родная страна… — Повторно сыгранная прочувственность выглядела заученной. Он ухватил это — и стал чересчур старательно протирать стекла очков привилегированно-изысканным платком.

Маша подумала, что и сам он — раб ситуации, от которого ничего не зависит. И что, если б он даже и захотел, а захотеть он, ей привиделось, мог, у него бы все равно ничего не вышло. Минутный порыв к взаимопониманию так и остался порывом. Поэтому у нее спонтанно возник иной план, выкладывать который она замминистра не собиралась.

Николай Николаевич, однако, уже не мог допустить, чтобы Маша усомнилась в его готовности рухнуть навстречу любой ее просьбе.

— Сейчас вы убедитесь, до какой степени министерство вам доверяет.

— Мой муж считает, что женщинам доверять рискованно.

— Надеюсь, это не вы так его проучили?

— Его нельзя проучить. Или научить… У него самого надо учиться.

— Такой Сократ?

Она не ответила.

Маша привыкла загонять своих ухаживателей в сложные положения, а иногда — в тупики. Ее, с виду фривольные, высказывания частенько сбивали поклонников с толку. И Николай Николаевич то придвигался к ней, то удалялся.

— Я люблю мужа просто как мужа. А не как Сократа…

— Страстно любите?

— Больше жизни.

— А ребенка?

— И его… Обоих в одном лице. Представляете?

Было ясно, что Машин лимит на обожание исчерпан. Но официальный «пуританин», не привыкший к отпору, решил, что столь открытые чувства — это игра, хитрый ход. Он нравился женщинам. И до того, как стал первым заместителем, тоже. А потому вознамерился свои позиции укрепить:

— Мы на вас возлагаем…

— Неужто ответственность? — перебила она. — Испытываю ее исключительно перед своим домом и своими больными.

— Разумеется… Это само собой. Но хочу быть с вами до конца откровенен. — Он, не унижая себя суетливостью, внимательно оглянулся на окна, на дверь, почему-то на стены. И, не расставаясь с вальяжностью, как бы между прочим включил радиоприемник. — Государство не желает повторять свирепости прежних лет. Безумия же, согласитесь, возникают и на идеологической почве. — Парамошин, усвоила она окончательно, был цитатником своего начальства. — И если даже предположить, что государство решило не одних очевидных психопатов, но и патологически настроенных недругов своих не заключать в тюрьмы и лагеря усиленного режима, а лечить их от патологии в режиме больничном, — разве это не прогресс? Общаться с конвоирами или с вами? Я бы сам мечтал о такой неволе! — Чуждая агрессивности, рассудительная солидность не покидала его. — Заметьте, что ваша больница не называется психиатрической или, как говорят наши с вами недруги, психушкой… — Он вовлекал ее в единомышленники. — Больница эта — психоневрологическая… Стало быть, методы лечения даже психических отклонений будут весьма щадящими. Беседы, осмотрительные внушения, гипнотические воздействия… Вы ведь владеете неотразимым гипнозом? Я и на себе ощущаю… — О, сколько раз она подобное слышала! Маша невольно поморщилась. — Вас это не радует?

— Я от этого очень устала.

— Разве можно устать от побед?

— От врачебных — нельзя.

— Я и хочу пополнить перечень ваших медицинских завоеваний. А других ваших завоеваний не хочу. Почему-то… Но вернемся к нашему общему делу. — Он упорно подчеркивал, что у них много общего. — Из-за вашего Спинозы и его заявлений возник скандал. Но не какой-нибудь мелкий, квартирный. А, представьте себе, глобальный, международный. Согласитесь, Спинозе не смеет изменять разум! И вот мы надеемся… я надеюсь, что вы избавите Спинозу от его патологии. И потом сообщите взбудораженной мировой общественности как главный психиатр больницы, что ваш пациент в результате здоров-здоровехонек. Именно в результате ваших врачебных усилий! Я верю, что мы с вами вместе… что мы с вами сойдемся, сработаемся. — Слово «сойдемся» было в той фразе определяющим.

Он говорил о политике, о Спинозе, который на самом-то деле был Петей Замошкиным, тревожился о мировой общественности, но в основном для Николая Николаевича все более решающим становились эти самые «мы с вами вместе», «мы с вами сойдемся». Все существо его, душевное и физиологическое, постепенно обращалось не к психиатру, а к поразившей его — видавшего виды! — женщине. Переплелись две его сущности… И мужская начинала уверенно оттеснять политическую. Голосом он убеждал ее в том, в чем должен был убеждать согласно своему положению, а взглядами и интонациями отвлекал в сторону.