Чтение онлайн

Впрочем, со временем отношение изменилось. Само. Я перестал его ненавидеть. После его гибели. Года через три… Но и не забываю, как оказывается. Я нашел то, что можно назвать его могилой. Осевшая земля, колышек с едва различимыми цифрами на поржавевшей жестянке. Номер, под которым его схоронили. Еще одна отмаявшаяся, безымянная для случайных посетителей этого погоста душа.

Она у него маялась. Теперь знаю наверняка. Ну и что? И моя маялась. И мается. На то и есть она у человека. Но кто-то поскулит и перетерпит, а он глушил душу свою. И совесть. Потому что трус был? Потому что страшно было проживать дни, похожие друг на друга, мириться с мыслью, что не удалось, не состоялось и проходит безрадостно и надо тянуть свой воз незаладившейся жизни? Но у многих ли она иная? Может быть, лишь у того, кто не задает себе таких вопросов? Живет и живет себе, не теряя надежды на предстоящую радость или удачу, и уверен, что и то, и другое, и третье, и многое, что и удивит, и опечалит, и обрадует – все это не только когда-нибудь будет, но уже есть, происходит, и все понятно, близко, объяснимо, предсказуемо. И жизнь ведь вполне терпима, если немногого хотеть – ни любви вместо привязанности, ни признаний, ни денег, ни успехов всем на зависть. Мелко? Да уж ничуть не мельче, чем положить ее на то, чтобы доказывать свои права на исключительность, а потом стенать: не поняли, недооценили, недооблизали. Суета это.

Из всех умных книжек, начиная с Ветхого завета, можно вычленить немного рецептов здравого человеческого существования, не таких уж трудных для понимания, один из которых – смири гордыню, человек!

Но уж если так было невмоготу, закончил бы ее сам, способы всегда найдутся, честнее было бы. Так нет, жил так, что звериное будил в других, кто рядом был. Гадостное будил. Потому что все уже устали нести этот крест терпения и всепрощения. А он словно провоцировал пробуждение мерзкого. Провоцировал и, казалось, смотрел – долго ли, мол, смогут все быть такими вот чистенькими и добренькими. И позлорадствовать при этом – вот, дескать, и вы ничуть меня не лучше. Тем, видимо, и держался.

Жутко вспоминать сейчас, как жалел, что нет у меня пистолета, как представлял себе: идем мы с ним куда-нибудь в овраг распить бутылочку (на такое предложение он бы клюнул). Почему нельзя было выпить дома, я не задумывался. Да и не думал о деталях. Виделось только – овраг. Их много на наших окраинах. Огромных, глубоких, перепадистых, порожистых, с закутками, поворотами и тупиками, с лужицами и озерцами, сплошь заросших кустами, камышом, деревьями. Весна своей молодой зеленью не скрашивала жутковатую угрюмость этих оврагов, а зиме не хватало снега, чтобы прикрыть и выбелить ее. Казалось, люди, живущие в домах рядом с ними, никогда не подходят к своим окнам, чтобы не напитаться лишней мрачностью и жутью. Дикие, пустынные, забытые всеми места под боком у большого, шумного города. Видится, как мы выпиваем с ним, сидя на каком-нибудь поваленном дереве. Я встаю, чтобы вроде бы отойти по нужде за куст, за спину ему, вынимаю пистолет… Жутко представить…

Конец ознакомительного фрагмента.