Чтение онлайн

политического, ни друга, ни врага. И Кума тоже не выдам. Я честен перед собой, а

значит, и перед всеми. По нашим временам, я скучный. В романе таким делать

нечего. Только преступление вывело меня из ряда вон, из строя серых…

Ветка мне пишет: «Тебе не дадут ходу, мой дорогой, давай будем ставить

скромные цели. Ты веришь в партию и справедливость, я тоже верю в товарища

Сталина, но на тебе будет чёрное пятно всю жизнь».

Угораздило меня родиться среди людей, тянет в небеса, как птицу, не зря я в

юности хотел стать лётчиком. И летал уже, летал… Ладно, спустись на землю и

глянь окрест. Ты должен быть справедливым, ты обязан подумать о тех, кто ждал

Ерохина на свободе, – родители, друзья, может быть, жена, может быть, ребёнок, и

вдруг известие. Кто-то должен отвечать за несчастье. Что ни говори, а Пульников

виноват. Он очумел уже в ожидании свободы, плохо себя контролировал. Пусть бы

делали вольные, тот же Бондарь с Глуховой, или отвезли в Абакан, там бы и кровь

нашли для переливания. Как всё связано, скручено, перекручено…

«Много в России троп, что ни тропа, то гроб».

7

Светлана Самойловна встретила меня вопросом: что они ещё там придумали?

– «Хотят дело завести, а Глухова будто совсем не участвовала в операции».

Пульников сидит за другим столом, надулся. Я молча взял стетоскоп, аппарат Рива-

Роччи и пошёл на обход. В хирургической палате Волга мне с ходу: «Ну что,

Евгений Павлович, Кум тебя фаловал?» Я лишь дёрнулся в гордой усмешке – пусть

бы только попробовал!.. – «У кого рыло в пуху, тех они и фалуют», – Волге не

понравилось, что я не пожелал быть откровенным, да ещё сказал, что мне сейчас

некогда, обход.

Фаловать, значит, склонять, заманывать. Девку тоже, между прочим, фалуют –

соблазняют, улещают, привязывают. Фал – снасть, верёвка в морском деле, старое

слово, наверное, с каторжных галер. Блатные ценят яркое слово, образное. «Став на

вахту в ознаменование» не они придумали. Мастырка у них – мичуринская

прививка, сыроежка – карцер, дурдизель – стахановец, стиры – карты, (играют,

тасуют будто стирают), стирогон – хороший картёжник, бесогон – дурак, тупарь,

мочегон – нож, шмарогон – любитель шмар, девок, змея – верёвка, плаха – вахта. В

старину офени – коробейники имели свой богатый жаргон, многие слова перешли в

воровской запас. «По фене» урезанное слово, правильно по офене. Семантику

блатные не знают, но феня-офеня держится не меньше тысячелетия.

После обхода меня остановил в коридоре Вериго: «Таскают из-за Ерохина?» Я

уныло кивнул. «Ничего не будет, – уверенно сказал Олег Васильевич. – Филиппу на

воле уже место приготовили, он расписку дал, что из Соры никуда не поедет.

Врачей нет, а рабочих присылают, комбинат надо строить по приказу Москвы.

Обещали комнату дать и молодую жену к восьмому марта».

Двадцать четыре часа дал мне Дубарев, вынь да положь ему клевету на

Сталина. Пульникова можно выпустить, ни пуха тебе, ни пера, хирург. А вот зека

Щеголихина надо попридержать, потому что его ждут. У нас положено до-о-лго

ждать, нельзя, чтобы захотел и сразу получил. Мать с отцом ждут, сёстры за тебя

страдают. Ждут-пождут, а время идёт, ждёт любимая, друзья волнуются. И растёт-

вырастает трава забвения. Трава Гулага. Пройдут годы, и настанет день, когда уже

ни одна душа тебя ждать не будет. «Многое замолкло, многие ушли, много дум

уснуло на краю земли…»

Наше заведение ИТЛ – исправительно-трудовой лагерь. На заре советской

власти задумали исправлять трудом паразитов общества, буржуев, капиталистов,

кулаков, мироедов, ворьё, жульё. Много у Гулага задач, и одна из них, судя по

практике, – оставлять человека без надежды. И в лагере, и на воле. Отшибить

память. Чтобы все всё забыли, чтобы дети отрекались от родителей, граждане от

страны, потомки от истории. Для чего так долго держали Пульникова? Чтобы он

исправился, стал лучше. Он стал хуже, 12 лет назад он что-то сказал не так, то есть,

смело сказал, отважно, он был способен думать, – посадили. Исправили. Теперь он

трусливо молчит или говорит на ухо Куму, Гулаг своего добился, перековал. Кто

следующий? Да ты следующий. Радуйся, подоспело время твоей переделки, и

спасибо скажи, что в больнице разрешили работать. Только не думай, что без тебя

там не обойтись, незаменимых нет. А выпустят, когда тебя уже никто ждать не

будет. Дадут угол в посёлке прилагерном, и будешь ты на бумаге вольный, а по сути

зека дремучий, серый заморенный, с вечной оглядкой на неусыпный надзор

партийный, комсомольский, профсоюзный, гражданский, военный. И ты ещё

ищешь смысла в жизни. Чем больше ищешь, тем меньше найдёшь. Дубарев не

ищет, он служит каждый день и каждую ночь до потери пульса, как ты сам

убедился. Он то лаской, то таской переделывает преступника в советского человека.

Он знает, генералом ему не быть, а ведь мечтал. Вот стукнет тебе, как ему, сорок

пять, и ты узнаешь, что жизнь наша бекова, никчёмна, бессмысленна, а ты всё

надеешься, но чем ты лучше его?