Чтение онлайн

Я подумала, что не хочу делиться с этой девицей не только впечатлениями, но даже совместно выдышанным воздухом. Она же будто не замечала моего отвращения, протягивала рекламку с адресом церкви. Скверно пропечатанная ксерокопия была украшена распятием, внизу кровавыми буквами написано: «Я умер за тебя».

По счастью, вагоновожатый докурил наконец свою сигарету, пересчитал все листья в лужах… Трамвай, неуклюже кренясь, подгромыхал к остановке, и дверная гармошка очутилась прямо напротив нас. Девице, видимо, требовался другой номер, и уже в окно я вынужденно разглядывала ее черный болоньевый плащ с круглыми пуговицами, похожими на таблетки аспирина.

Кровавая рекламка долго истлевала на дне моей единственной сумки, вписавшись в однородную массу пустых спичечных коробков, газетных обрывков с телефонами, смятых шоколадных оберток… Мне вовсе не хотелось звонить по написанному прямо под распятием номеру, впрочем, девице я тоже сказала неправду. На самом деле прочитанная Библия вызвала у меня очень сложную эмоцию, и слово «понравилось» ее никак не объясняет.

На излете восьмидесятых, когда все мои знакомые наперегонки кинулись изучать Священное Писание, я тоже достала с антресолей старый, дореволюционный экземпляр с фигурно выступавшими над строкой буквами. Не знаю, откуда взялась у нас эта книга: кажется, была всегда. Необъяснимой памятью я вспомнила тканый переплет, и коричневые пятна на полях, похожие на те пятна, что покрывают руки стариков, и мелкую сеть старинных букв… Буквы цеплялись к взгляду, как лианы, тянули, будто маленькие якоря, но я прочитала книгу до конца. И после того как последняя страница мягко улеглась в левую сторону, на меня напало смятение, внезапное, будто удар. Как если бы кто-то знал ответ, но скрывал его. Как если бы у детективного романа не хватало последних страниц. Мне хотелось, вправду хотелось поговорить об этом смятении, но с кем? С доморощенной сектанткой в болонье? С Сашенькой? Или Кабановичем — неистовым, как все атеисты?..

Теперь для этой цели сгодился бы Лапочкин, но я уже перегорела прочитанным и даже забыла некоторые смущавшие меня главы. Если бы Алеша выпивал со мной тогда, в восьмидесятых, я рассказала бы ему, каким кровожадным показался мне Ветхий Завет: там шла многостраничная жестокая битва и смертью карались даже неповинные младенцы.

Наверное, мое непонимание Библии можно объяснить всеобщим ее пониманием: православие стремительно вернулось в моду, еще и поэтому мне хотелось отойти в сторону. Впрочем, другие способы верить смущали куда сильнее, именно в те самые времена на улицах Николаевска гремел сектантский марш: граждане в строгих костюмах нездешне улыбались, вербуя пешеходов в тайные духовные общества.

Секты пугали меня больше общей моды. В православии была предыстория, первооснова, закон и некая, пусть не для всех безусловная, правда. Ряженые в костюмы сектанты запросто провозглашали своих начальников святыми, а их слово — законом и новой верой. Поклонников находила даже самая захудалая секта, хотя бы один да пускался вслед за новоявленным гуру. Что уж говорить о сектах с мировым именем, что дурят мозги на всех материках, — в Николаевске они обрастали адептами, как обрастает ракушками брюхо затонувшего корабля.

Мамина книжица вовсе не была безвинным подарком цветоводам. На титульном листе сияла фотография: тучная женщина с глазами голубыми, будто вены, смотрела читателю прямо в зрачки. Мне никогда не нравились такие лица, блестящие и круглые, как банка тушенки.

«Марианна Бугрова, духовный основатель философской школы жизни "Космея"», — гордились мелкие буквы, помещенные под снимком.

Книжица тем временем развалилась на две части, и страницы послушно упали в стороны, будто волосы. Место «пробора» слегка порвалось.

Марианна Бугрова, духовная наследница Великих Учителей…

У вас не будет никаких проблем, исполнятся самые сокровенные желания… Человек — Небесное существо, мы родом из Космоса, и обязаны вернуться туда для лучшей жизни… Нас не понять обывателям, но за нами будущее, потому что мы знаем то, чего не знает серая масса…

Инструкция «Зазомбируйся сам»? Я пролистнула еще несколько страниц, отлавливая взглядом подчеркнутые карандашом слова. Карандаш тоже лежал на тумбочке — граненый «Кох-и-нор» с заточенным жалом и розовым язычком ластика.

Мы ждем Дитя Луны и должны готовиться к Его появлению… повторять строки, которые Марианна Бугрова создала под воздействием Небесного Озарения. Читать строки два, а лучше четыре раза в день… Информполе… Шамбала… Чаша Грааля махатмы… Майтрейя… Выход на орбиту… Шестая раса…

Чтобы наша мама вдруг увлеклась подобной чепухой? Крайне сложно поверить, потому что с нее можно рисовать Аллегорию Трезвомыслия. Мама далека от всяческих внеземных увлечений, у меня были случаи в этом убедиться.

Этажом ниже нас жила вишнуитка тетя Люба. Эта общительная особа отлавливала соседей на лестнице и подробно расписывала им скрытые и явные прелести вишнуизма. Последователи Вишну появились в Николаевске совсем недавно, и народ наш почитал их безобидными чудиками. Завернутые в простыни апельсинового цвета, при бубнах и барабанах, вишнуиты каждое воскресенье оглушали Николаевск своим громким пением. В полдень начиналось босоногое шествие по Ленинскому проспекту, и ровно через час оранжевая стайка звенела под каменным балконом Кабановичей. Это самый центр города, дома здесь выстроены пленными немцами, и такой немецкий дом был у Кабановичей: с круто забиравшими вверх потолками, лепниной, тараканами и сетчатым, как авоська, лифтом, что выл при движении, как расстроенная собака. Облокотившись на широкий гробик цветочного ящика, где Эмма всякий год безуспешно высаживала настурции с петуньями, мы свешивались с балкона, разглядывая звенящую и дерганую толпу. Кабанович ворчал, что по вишнуитам можно сверять часы, а я однажды вычленила из отряда, слипшегося в единое существо, нашу тетю Любу: в сари, босую, с белым цветком в волосах. «Жасмин», — навскидку определила Эмма. Она мечтательно глядела вслед вишнуитам, пока те медленно утанцовывали прочь под звуки бубна, и когда улица начала остывать от барабанного буйства, призналась: «Хоть сейчас бы все бросила и пошла вместе с ними!»

В обычные дни тетя Люба выглядела так же, как выглядело в те дни почти все сорокапятилетнее женское население России: акриловая кофточка, пережженные волосы, серьги с малахитами. К нам она приходила по-соседски запросто, в халате, и бисквитные пирожные исходили масляными слезами на кухонном столе, пока тетя Люба всучивала маме кассеты с релаксирующей музыкой и брошюры с тайными знаниями. Мама вежливо улыбалась, цепляла мельхиоровой лопаточкой пирожное, и оно бочком падало в тарелку тети Любы, смазывая кремовые лепестки… Ей приходилось уносить домой свои кассеты и толстую «Бхагавадгиту» с обложкой, похожей на разноцветный ковер: тетя Люба проигрывала маме тайм за таймом и в конце концов сдалась, скрывшись в неведомой нам нирване.

Эмма однажды сказала, что не видит свою жизнь сводом событий, предопределенных высшим разумом, где одно действие неумолимо проистекает из другого. Жизнь по Эмме — это произвольный орнамент цветных стекол в калейдоскопе. Или генератор случайных чисел. Поэтому, объясняла Эмма, она никогда не упрекала Бога или судьбу в грубом обращении с ее жизнью: нельзя же всерьез сердиться на конструктора калейдоскопа или на его владельца, вздумавшего тряхнуть пластмассовую трубочку!

В случае с Эммой ее, кстати, трясли с немалой силой.