Чтение онлайн

Его брат-близнец стоял на полке у Лапочкина: наученная денежными извержениями, я открыла его очень бережно — так раздевают тяжело больного человека.

Там снова были деньги — ничуть не менее зеленые, чем в «Таймыре». Считать я не решилась, но с первого взгляда увидела, что в каждой книжке умещалось не меньше тысячи.

Сашенька не возвращалась, Петрушка спал, и, поставив багровую книгу альбома на место, я решилась исследовать еще один том — репродукции Карла Брюллова. Брюллов тоже не подвел.

Такие громоздкие книги в глянцевых суперобложках в прежние времена было принято ставить в самые нижние ряды — если хозяевам захочется прильнуть к искусству, то не надо будет ходить за ним далеко. У Лапочкиных альбомы стояли и наверху, и внизу, вначале мне показалось, что в этой вольнице нет никакой системы.

Все же система была — я довольно быстро догадалась.

Три верхних полки заняты книгами, которые ни в каком случае не смогли бы заинтересовать собой Сашеньку. Скучный Таймыр, скучные марки, скучный Брюллов — сестра считала все это макулатурой. Обожаемый Шекспир стоял намного ниже, рядом торчали корешки альбомов Моне и Ренуара — скорее всего Лапочкин привез их из Европы. «Книга о вкусной и здоровой пище» — с клубничинами на форзаце и темными пятнами масляных пальцев почти на каждой странице. «Унесенные ветром». «Поющие в терновнике». «Грозовой перевал». Сашенькины вкусы я знала хорошо, и все книги, которые могли быть ею вдруг востребованы, занимали соседние места.

Расстановка книг сообщает о человеке очень многое — почти как их качество или количество. Конечно, в любой дом проникают нежеланные тома — подаренные, оставленные гостями, купленные в припадке следованию моды или по минутной надобности. В домашней библиотеке Лапочкиных абсолютно все неудобоваримое, случайное и лишнее было сослано на самый верх.

Конечно, невысокой Сашеньке было проще снимать любимые книги с нижних полок, но это объяснение не очень мне нравилось.

Дело в том, что в книгах сестры я не нашла ни одного доллара.

Новый год Артем решил встретить в Ойле. Звал с собой Веру, но она рассмеялась, только представив себе такой поворот. Артему чем дальше, тем больше казалось, что жена продолжает играть в их семейной пьесе просто в силу привычки. Или потому что других ролей у нее не было.

— Где ты будешь в Новый год? — спросил Артем.

— К родителям уеду или к брату — не волнуйся.

— Я позвоню тебе.

— Звони. С наступающим.

— И тебя тоже.

Слова как льдинки — холодные, колючие, пресные.

За три часа до Нового года Артем ступил на перрон ойлинского вокзала. Занесенная снегом по самые крыши Ойля встретила его грустным молчанием, и Артем с первого взгляда понял: город умирает. Улицы без единого фонаря, многие дома вполовину разрушены — даже смотреть холодно на дырчатые звезды в окнах, на отвисшие рамы, на распахнутые настежь ворота. Комбинат стоял брошенный, окаменевший без людей, как средневековый замок, и таким же заброшенным выглядел красный фундамент коттеджа, который строил себе комбинатский директор. Не успел достроить, пришлось переехать в тюрьму, и останки строительства стали преждевременными руинами.

Ойля, уютная и родная, в несколько лет состарилась и теперь умирала, допиваемая своими жителями — теми, кто не мог уехать отсюда по старости или бедноте, и теми, кто пропил свою жизнь, чьи малолетние дети босиком бродили по снегу. Ойля умирала, и Артем застал ее агонию — мучительную агонию маленького русского городка. Сирень в палисадниках, кружевные накидки на подушках, тазы с пирогами и доски с пельменями, походившими на чепчики, парная баня в субботу и парное молоко каждый день, озерное купание и речная рыбалка; в старушечьей памяти Ойли было многое, что можно вспомнить перед смертью.

Артем шел домой, протаптывая тропинку в глубоком снегу. Он всегда любил приезжать без предупреждения, и пусть прошло-то всего два месяца, все равно волновался.

Дверь скрипнула, и на Артема волной обрушился знакомый запах родного дома, пропитавший все детство, не изменившийся после стольких лет. Удивительно, как сохраняются эти запахи, их не берет ни мода, ни время: покуда живы хозяева, дом хранит особый аромат. Запахи дома часто остаются даже после смерти, беспокоя новых владельцев; именно в такие минуты заводят разговор о привидениях…

Дед копошился в сенях, гремел какими-то банками. Услышав Артема, повернулся вначале гневным лицом, не узнавая, смотрел на него секунду, а потом разом обмяк. В глазах мелькнули слезы — стоячие, как вода в канале.

— Редко приезжаешь, батюшка.

Артему стало стыдно, в кончиках пальцев появилась знакомая слабость — у него так всегда было, когда он чувствовал свою вину.

В комнате все по-прежнему: знакомый круглый половичок у входа, мальчиком Артем любил разглядывать, как сплетаются в нем разноцветные тряпочки. Швейная машинка под салфеткой — еще мамина, так и не решились продать. Овалы портретов над столом, буфет с резными дверцами, и часы бережно отсчитывают последние бабулины минуты. Бабуля со всем не вставала, почти не слышала, и дед долго объяснял, что внук приехал. Кажется, поняла: выцветшие, седые глаза задержались на лице Артема, сухая ручка легла на рукав — невесомая, как лист из гербария.

— Врачи говорят, со дня на день. Хорошо, успел приехать, увидеть. Я звонить тебе сегодня хотел, а ты вон как, почуял, значит.

Новогоднего угощения у стариков не было, как не было и елки: Артем снова ругнул себя — не мог позаботиться заранее? Из города он вез подарки — бабуле платок, деду — рубашку, все купила Вера, не забыла и про торт с конфетами — так что какой-никакой стол получится. Хоть и светский праздник, а все же — любимый с детства.

— Я пельмени вчера лепил, — почему-то виновато сознался дед. Принес с холода фанерку, присыпанную мукой: там тесными рядами лежали аккуратные, не хуже бабушкиных, пельмени. — Тесто из кулинарии. И фарш. Работа моя. Если б я знал, что с гостями будем, сходил бы в сельпо, купил чего.

Артем смолчал, что постится, не хотелось расстраивать старика.

За столом сидели вдвоем с дедом, бабуля лежала на своей высокой кровати и была словно не с ними.

Артем за годы служения познакомился со смертью очень тесно, но близких людей не хоронил, к счастью, ни разу. И не знал, как это жутко — видеть смерть дорогого тебе человека.

Дед суетился с пельменями, наливал стопки, даже включил телевизор — заросший пылью, он давно исполнял роль тумбочки.

— Мы не сердимся на тебя, Тема, мы же все понимаем, — сказал дед, когда московские куранты уже отсчитали полночь. — У тебя семья, молодая жизнь, думаешь, у нас такой не было?