Чтение онлайн

…Я жаловалась на кошку и кролика Зубову, но Антиной Николаевич никогда не верил, что я вправду боюсь смерти: «Ты очень мало знаешь о смерти, дорогая. Познакомься с ней поближе — она тебе понравится».

Я звонила и Артему — в конце концов, загробный мир как раз по его части. Артем сказал: «Хватит бегать вокруг забора, если рядом — открытые ворота. Креститься надо в срочном порядке».

Какого еще ответа можно было ждать от попа?

…Тем вечером Сашенька с мамой собрались на очередную, особо важную сходку в «Космее»: нам с Алешей велено было их не ждать, мероприятие долгое, может протянуться до самого утра. Впрочем, самого Алеши тоже еще не было дома.

Я выкупала Петрушку, навела ему кашу, и он уснул с бутылочкой в руках.

— Можно я залезу в Интернет? — спросила у Сашеньки.

— Да на здоровье.

— Знаешь, Сашенька, я поняла, почему Глаша не может прочувствовать «Космею», — неожиданно сказала мама. Она пудрилась перед зеркалом и вообще вела себя так, будто отправлялась на концерт известных артистов.

В последние месяцы мама делала вид, что настоящей Глаши больше не существует, а в ее теле поселилась самозванка.

— Марианна Степановна предупреждала, что у тебя совершенно невозможная энергетика! Ты сосешь из нас жизнь, из нас обеих!

Сашенька начинала заступаться за меня — но получалось это у нее довольно-таки вяло.

Мадам Бугрова в рекордно короткие сроки сумела внушить маме, что ее младшая дочь — «сгусток отрицательного смысла». Я просила маму растолковать, что это означает, но она только отмахнулась: без «Путеводной Звезды» тут, видимо, было не разобраться. В любом случае мне не хотелось быть сгустком — это звучало оскорбительно.

Марианну Степановну можно было понять — ее накрепко разобидела моя статья в «Вестнике». Зато к Сашеньке мадам питала нежность и, наверное, высматривала ее в зале, как постники высматривают в небесах первую звезду. Природа этой нежности была мне малопонятна, а мадам тем временем доказывала сестре, что у нее «особенный космический талант» и «прямая связь со звездами». Однажды Бугрова сказала: «Сашенька, ты королева, привыкай сидеть на троне». И мама, увлеченная «Космеей», как не увлекалась в своей жизни ничем, гордилась Сашенькой пуще прежнего.

Она и раньше выделяла сестру, может быть, потому, что с Сашенькой они были похожими, а я угодила в отцовскую породу. Теперь перевес между нами ощущался физически, мама ни дня не пропускала, чтобы не упомянуть о моем духовном арьергарде — Сашенькины достижения сверкали на его фоне, как бриллианты на черной бархатной тряпочке.

Сашенька с мамой сильно поменяли свою жизнь, они даже ели теперь совсем другую пищу. Бугрова запрещала употреблять мясо мертвых животных — интересно, а мясо живых животных сгодилось бы? Вначале я хотела спросить об этом у мамы, но побоялась вызвать новый приступ ярости. Любым временем года космейцам следовало воздерживаться от молока, красных плодов и алкоголя. Всем этим запретам следовали специальные космические пояснения.

Каждый месяц Сашенька брала Петрушку с собой в «Космею». Мне это было не по душе, но сестра в таких случаях резко отставляла любезный тон и шипела: «Это мой ребенок, забыла?»

Петрушка всегда подолгу плакал, когда они возвращались — Сашенька, как маньяк, бросалась читать свои «строки», а я носила крепко вцепившегося в плечо малыша по комнате, пока он не начинал клонить головку и медленно моргать, засыпая. Головка тяжелела, рука немела, и когда Петрушка засыпал накрепко, из комнаты появлялась Сашенька — с извинениями наизготове:

— Прости, Глашка, я зря тебя обидела. Марианна Степановна хочет видеть, как он растет. Не о чем беспокоиться. Все в порядке!

Я молчала, глядя на мирно сопящего Петрушку — его дыхание охлаждало руку. Как бы мне хотелось забрать малыша с собой навсегда — пусть живет со мной, тем более что собственные родители тяготятся им без всякой меры… Я, конечно, скрывала эти мысли, а впрочем, может, они просачивались наружу по капельке?

Наш маленький мир менялся на глазах, и мне казалось преступным молчаливое поощрение Алеши: он позволял Сашеньке сходить с ума и даже оплачивал это безумие. Мне часто хотелось спросить у Лапочкина о книжках, набитых долларами, но я благоразумно удерживалась. Я вообще с каждым днем становилась благоразумнее: словно бы утерянная Сашенькой сдержанность понемногу стекалась ко мне.

…Мама защелкнула пудреницу и оглядывала себя в зеркале, поджав губы и выпучив глаза.

— Дело в том, Сашенька, что Глашу в отличие от тебя крестили в церкви. Бабушка Таня, помнишь? Она всегда была себе на уме и умудрилась утащить ребенка туда. Меня не было дома всего два часа, я просила ее присмотреть за Глашкой, пока мы с тобой сходим в кино. И ей хватило фильма, это была Индия, где слон затоптал женщину, помнишь? Она успела окрестить ее, хотя мы с отцом были категорически против! Марианна Степановна сказала, что это абсолютно все объясняет — Глаше никогда не пробраться даже на первое небо, я уж не говорю об орбите!

Сашенька посмотрела на меня с сочувствием — видимо, я теряла очень многое. А я смотрела на маму с ужасом: как она могла скрыть от меня такую вещь?

— Не смотри волчонком, Глаша, — строго сказала мама, опрыскивая шею Сашенькиной туалетной водой. — Я сразу сняла с тебя крестик и выбросила: не дай Бог, отец бы увидел!

— Ты сама слышишь, что говоришь? — разозлилась я.

— Слышу! Я живу, слава тебе Господи, в свободной стране. И долг свой по отношению к тебе я выполнила: это ты сидишь у всех нас на шее!

Мама раскраснелась так, что румянец проступил даже через толстый слой пудры. Сашенька испуганно заговорила:

— Ну, мама, ты же знаешь, Глаша мне помогает…

— Это ее предел, — жестко сказала мать. — Ее предел — смотреть за ребенком, потому что она совершенно не заинтересована переходом в шестую расу. И как я могла родить такого злого, равнодушного человека!

— Ладно, мама, пойдем, а то Марианна Степановна будет волноваться. Глаша, не забудь погладить пеленки, ладно?

Мать гордо прошла мимо: толстые сережки качались в мочках ушей будто маятники.

…Я была слишком мала, чтобы бабушка Таня стала говорить со мной о вере: наверное, думала, что время еще придет… Картонная иконка сохранилась, но этим все заканчивалось: я не могла представить, как начну вдруг падать ниц и говорить на незнакомом языке… Но ведь я взяла иконку домой тем летом вместе с альбомом карикатур, так ловко убедивших в открытии — мой Бог существует, и точка.

Все же, крещена я была или нет, смерть и только смерть, а вовсе не призрачная вера, стала флагом моей жизни. «Веселым Роджером». Именно страх смерти стоял между мною и верой: я не хотела смириться с тем, что мертвое тело надо будет оставить на земле, как ненужную одежду. Кстати, Бугрова, сколько я успела понять, тоже призывала смотреть на человеческое тело как на оболочку — а мне было бы жаль оставить эти привычные кости, обжитые мышцы, знакомое отражение в зеркале…