Чтение онлайн

Гуляй, Вася!

Мы ехали по дороге. Солнце пекло с еще большей силой. Будь проклята эта конденсация (или еще какое-то умное слово, связанное с тропиками, туманами и обманами). Асфальт уже прогрелся, и вокруг чувствовался запах прелости.

Я закрыла окно.

— Надышалась? — спросил меня Макс.

— Там так мерзко.

— Тебе ничего не нравится. Это я уже понял.

— Нет, ну почему — мне домики маленькие деревенские нравятся. И церковь вон та. — Я показала рукой на головку храма.

— Я там ребенка крестил.

Мне стало безумно не по себе. Ревновать человека, которого ты видишь первый и последний раз в жизни, — простое недоразумение. Женат, ребенок, по голосу звучало, что сын.

Я промолчала всю оставшуюся дорогу. Смысла говорить я не находила.

Изучала вывески. За МКАДом в почете психоаналитики, гадалки, а также всевозможные поселки. Один из щитов меня откровенно улыбнул: «Страхую от любви. Дорого». Надо бы мне туда наведаться для перестраховки.

— Чего молчишь? — Макс не выносил моего молчания, ему все время была нужна реакция. — Ребенка — значит сына лучшего друга. Но мне понравилось, как ты испугалась.

— И вовсе я не испугалась, я устала и спать хочу.

— Я тебе отвратителен? Такое иногда случается, что сразу после секса испытываешь безудержное желание помыться, сбежать или даже провалиться.

— Сбегал?

Макс кивнул:

— Как сквозь землю проваливался. А чем ты занимаешься? Учишься? — спросил меня Макс.

— Смеешься? Я собой торгую. Такая профессия. Древнейшая.

— Может, на актерский поступишь? Хотя нет, прокалываешься в образах.

— А ты?

— Я тоже торгую. То тем, то сем.

Мой лучший друг, я его называю Другом из Бронкса, ибо все бурное детство мы ходили в широченных штанах и разукрашивали соседские гаражи некоторым подобием граффити, ненавидит таких людей и моментально вешает на них ярлык торгаша.

— Знаешь, как это называется у нас, простых людей? Барыга.

Не знаю почему, язык требовал нахамить.

— В смысле?

— Ну, человек, который говорит, что он торгует, не любит свою профессию. Ты мог бы сказать: я занимаюсь холодильниками, убрав слово «торгую». Я бы подумала, что ты любишь холодильники…

— То есть тебе проще было б, если б я холодильники любил?

— Вопрос спорный.

— Ты, надо заметить, даже сказав, что торгуешь собой, — себя не любишь.

— Это почему?

— Люби ты себя, ты бы ни за что на свете не села в первую попавшуюся машину.

— У тебя еще много вопросов. Останови меня у ближайшего метро.

— Давай я тебя до дома довезу — зачем тебе в семь утра в давке толкаться.

— Нет.

— А если я тебя не выпущу из машины?

— Значит, я придумаю адрес, зайду в первый попавшийся подъезд и буду жить на чердаке.

Он остановил около «Алексеевской». Очень хотелось есть. Открывались палатки с хот-догами, из которых доносился отвратительный аромат фастфуда. Но есть хотелось сильнее, чем следовать канонам аристократических правил. И потом, просить денег на хот-дог — низко.

Интересно, а как я зайду в метро? Позвонить матери или отчиму с телефона Макса — значит пустить человека под расстрел. Нельзя.

Я сидела в машине и держалась за ручку двери. Так хотелось придумать повод, чтобы остаться еще на «минуточку». Хотя кому нужна эта «минуточка»? Что может случиться еще за «минуточку»?

— Когда ты успел надушиться? — спросила я Макса. От него пахло чем-то новым. Не тем, чем вчера.

Значит, будет не так больно.

— У меня всегда есть флакон в бардачке.

— Можно?

Не дождавшись ответа, я открыла бардачок и достала пузырек. Брызнула на себя трижды. Запомнила название. Выучила назубок.

Нет, будет больно. Воспоминания — это всегда больно. Как ножом, или ножницами, или даже степлером по сердцу.

— Эй, — крикнула я, — у тебя есть пятнадцать рублей на метро?

— Поездка стоит семнадцать рублей!

— Прости, я три года в Лондоне жила. Не помню.

Он дал мне двадцать рублей. Новыми и хрупкими бумажками.

Я шла в сторону метро. Ноги все также утопали в асфальте. Никогда не помню такого жаркого мая.

Машина Макса все так же стояла возле входа в метро «Алексеевская».

— Я обещаю, я верну!

Он рассмеялся. И уехал.

Я зашла в метро.

В вагонах пахло потом, от моей кожи все еще чувствовался холод кондиционера. С толикой фреона, с каплей мужских духов. За три года ничего не изменилось. В переходе с «Тургеневской» на «Чистые пруды» все еще играла парочка скрипачей. Я кинула им оставшиеся три рубля.

Сосед по сиденью в не менее душном, чем до пересадки, вагоне слушал Гришковца. Из его ушей доносилось на полвагона фраза: «Я прожил год без любви».

А я? Сколько же я прожила без любви? Три года?

Целую жизнь.