Чтение онлайн

— Не язви, — добродушно улыбнулся Афоня, — другу я готов отдать последнюю рубашку, — и с грустью добавил: — Завтра уезжаю к себе в часть: меня уже отзывают.

Последние слова были сказаны с сожалением, я решил, что ему не хочется с нами расставаться, посоветовал задержаться в полку. Комдив и командир полка могли это сделать. Стажер отмахнулся:

— Смысла нет. Не люблю быть последним, а мне за вами уже не угнаться. — Афоня заговорил доверительно и откровенно: — Посуди сам. Ну, я еще повоюю, собью с пяток самолетов. Только что мне это даст? Орден, ну два. Героя заработать все равно не успею. А для того, чтобы в моем личном деле было зафиксировано участие в Великой войне, достаточно и месячной стажировки.

— Ты что, воевал только для личного дела? — возмутился я.

— Не только. Но и о себе думать надо. Капитаном я хожу второй год. В нашем полку меня, как участника войны, досрочно аттестуют, а на фронте, в вашем полку, майора мне раньше срока все равно не дадут. На жизнь надо смотреть трезво.

— Но если ты только о себе заботишься, кому ты нужен?

Афоня улыбнулся:

— Давай при расставании не будем колоть друг друга…

При этой встрече Афанасий с увлечением рассказывал о своей исследовательской работе в архивах. Он был занят изучением воздушных боев.

— Отыскал более двухсот асов, которые из пятидесяти семи тысяч сбитых фашистских самолетов уничтожили около десяти процентов. Кстати, в воздушных боях первой мировой и гражданской войн тоже две трети самолетов сбиты асами. Во время войны наши курсы занимались подготовкой мастеров воздушного боя, но фронт показал, что готовили не так, как надо. Главная слабость курсов была в том, что мало уделяли внимания воздушной стрельбе.

— Ты прав, — согласился я с Афоней. — Летчик-истребитель, не умеющий стрелять, похож на кавалериста без шашки: противника догнал, а рубануть нечем.

— Друзья, вы, наверно, устали от разговоров? Отдохните, — предложила Нина и очень задушевно запела: — «Кто привык за победу бороться, — мы подхватили, — с нами вместе пускай запоет…»

В гостиницу я вернулся во втором часу ночи.

А утром опять зачеты. Мы уже привыкли к ним. Перед нами майор Смольников. Он в парадно-выходной форме, на груди орден Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Суворова. На левой щеке от угла губ и до уха шрам с заметными поперечными штрихами от шва. Очевидный след войны. Однако этот след не портит его лица, а придает ему особую мужественность. Меня по-прежнему интересует, почему слушатели приходят на зачеты в разной форме? Что это, отсутствие порядка или, наоборот, какой-то особый порядок, утвержденный командованием?

— Скажите, — спрашиваю Смольникова, — почему вы на зачеты пришли в парадно-выходной форме, а не в повседневной, как другие?

— Официального указания насчет формы не было, — ответил майор, — А для меня эти зачеты очень важны. Школу летчиков я кончил сержантом в сороковом году. Больше нигде не учился. До академии не дорос. После сорокового года это мой первый экзамен, большой праздник.

Смольникову достался нелегкий, но интересный вопрос: «Развитие тактики истребительной авиации в первый период Великой Отечественной войны». В начале ответа он решил оценить воздушную обстановку в приграничных районах накануне войны.

— Без этого нельзя понять тактику фашистской и нашей авиации в первые дни войны, — убежденно сказал слушатель.

Майор Смольников на фактах доказывал, что Германия в 1940 году уже вела против нас разведывательную войду в воздухе. Ее одиночные самолеты и небольшие группы углублялись на советскую территорию до ста и более километров. Только с октября 1939 года и до начала войны над территорией западных военных округов было отмечено более 500 нарушений воздушных границ. Были случаи, немецкие летчики совершали посадки. Сбивать их было запрещено.

— Может, хватит слушать эту опасную болтовню, — шепнул мне Афоня, курирующий группу.

— Потом поговорим, — тихо ответил я ему.

Афоня нахмурился, но смолчал. Я невольно вспомнил Ереван, где служил перед войной. В конце 1940 года на партсобрании полка коммунисты слушали доклад о международном положении. Докладчик пытался убедить слушателей, что у нас с Германией хорошие отношения и войны в ближайшие годы не может быть. Зная обстановку на западной границе, я его спросил: «А чем объяснить, что фашистские самолеты почти каждый день „прогуливаются“ над нашей территорией?» «Это провокационный вопрос, — ответил докладчик. — За это вас надо привлечь к партийной ответственности».

Дело приняло крутой оборот. Только по настоянию замполита полка я отделался строгим выговором с предупреждением, а мог поплатиться партбилетом…

— Пусть продолжает, — шепнул я Афоне. — Он говорит правду.

— Мне два раза удалось перехватить фашистских разведчиков, — продолжал майор. — Раз вплотную пристроился к одному и увидел, что фашист смеется.

Смольников рассказал, что 22 июня 1941 года утром их подняли по тревоге, но фашистская авиация уже бомбила аэродром. Одновременно был нанесен удар по штабу и военному городку общевойсковой армии, находящимся вблизи аэродрома.

— Но мы на оставшихся и даже на поврежденных самолетах взлетели и дрались. Какая у нас была тактика? Мы о ней не думали. Старались быстрее уничтожить врага. Били огнем и тараном. Во время тарана погиб мой друг Петя Рябцев. Нам удалось к середине дня уничтожить около трех десятков фашистских самолетов. Но враг был на подходе к аэродрому, и мы на оставшихся десяти истребителях перелетели из Кобрина в Пинск…

Мне понравился ответ майора, хотелось назвать его по имени и отчеству, но в списке, лежавшем передо мной, были только инициалы.

— Товарищ Смольников, — сказал я, — вы ответили отлично. Но у меня есть дополнительный вопрос: что вы считаете главным в воздушном бою?

— Пример командира. Как он пойдет в атаку, так и все летчики пойдут за ним. Наш командир полка майор Борис Сурии — образец мужества. Он был ранен в неравном бою, но продолжал драться, сумел сесть на свой аэродром и умер в кабине, не выпустив из рук рычаги управления…

Заключительный акт мы готовили постепенно, к концу зачетов он фактически был готов. Мы отметили, что знания у слушателей хорошие, но дисциплина на низком уровне. Особо отметили, что командование курсов снисходительно относится к пьяницам. Председатель комиссии Яков Блоков не хотел, чтобы это было записано в акте, но мы дружно возразили ему. Чувствуя свою вину, он со вздохом поставил свою подпись. Набравшись смелости, я спросил Блокова: