Небо остается...
Шрифт:
Лиля вышла на улицу. Легкий морозец пощипывал лицо. Припорошил деревья снег. Что понести Максиму Ивановичу в госпиталь?
Она купила на рынке моченые яблоки. Ни на что другое денег у нее не хватило бы.
Чей ближе подходила к госпиталю, тем больше волновалась: каким увидит Максима Ивановича? Как он отнесется к этому приходу?
Внизу, в регистратуре, Лиля узнала, что Васильцов лежит в девятнадцатой палате. Выстояв очередь, она получила изрядно рваный халат у коротышки-нянечки, которую все почтительно и даже несколько заискивающе называли Гашетой Ивановной. Что за странное имя? Может быть, Агафья, Гаша?
Лиля нетерпеливо поднялась на второй этаж, прошла мимо столика дежурной сестры, что-то записывающей в журнал. Вот и дверь девятнадцатой палаты. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Лиля постояла, унимая его.
Немного приоткрыв дверь, она сразу увидела справа, в углу, Максима Ивановича. Он повернулся лицом к стене, а перебинтованная рука, словно бы сама по себе, лежала рядом.
Вчера Васильцову сделали очередную операцию, и сейчас он спал тяжелым сном, оглушенный морфием.
У койки слева сидела красивая, похожая на Кармен девушка с длинными сережками, наверно, тоже пришла к раненому.
Лиля тихо приблизилась к Максиму Ивановичу. Сильно загорелое лицо его огрубело. Светлые волосы взмокли на подушке, на белой шее возле уха виднелась родинка. Как счастлива была бы она стать его сиделкой, если понадобится — отдать свою кровь. Она ему во всем признается…
Максим Иванович, будто почувствовав чье-то присутствие рядом, с трудом приоткрыл глаза, лег на спину. Кто это? Широкие брови вразлет мохнатые ресницы, неровный пробор волос, будто спешила и не стала выводить ровную линию.
— Л-лиля, ты? — наконец с изумлением произнес он.
— Я, я, — она села на стул рядом, словно у нее подкосились ноги.
И тогда вдруг он увидел себя со стороны, ее глазами. Заика с обезображенным лицом, с культей…
Надо, чтобы Новожилова немедленно ушла. Как она посмотрела на пропитанный кровью бинт — с жалостливой брезгливостью.
Юному существу противны кровь, гной, уродство. Эта больная и потому несправедливая мысль, возникнув, как подозрение, утвердилась.
— Не н-надо было приходить, — сказал Максим, сам ужасаясь сказанному, и снова отвернулся к стене, чтобы она не видела ожог на щеке. — С-спасибо, н-но не надо!
В палату вошла сестра Тина, сердито сказала Лине:
— Девушка! Васильцову сейчас не до свиданий…
Может быть, это и так, но все же Максиму Ивановичу заступиться бы, а он молчал. Подобное поведение так не походило на него. Лиля думала рассказать об отце, Леве. Но ему хотелось, чтобы она поскорей исчезла…
Только закрылась дверь за Лилей, как Дора сказала неискренним голосом:
Какая симпатичная девушка.
— П-прекрасный человек, — ответил Максим, продолжая лежать лицом к стене.
…Мела вьюга. Лиля шла, как с похорон. Она ему совершенно не нужна… назойливая девчонка из далекой, прошлой жизни. И только.
Глупая, а чего же ты ждала?
Больше она не станет унижаться… Мог бы написать ей и после, освобождения Ростова. Значит, это ему не надо. А она-то нафантазировала… Встретил, как чужого человека… Она не собирается никому навязывать себя.
Как только вошла в дом, мама начала расспрашивать:
— Ну, как себя чувствует Максим Иванович? Небось, обрадовался?
— Ему не до меня, — скупо ответила она.
…После ухода Лили Максим стал винить себя, что держался с ней так отчужденно. Придумал какую-то жалостливую брезгливость. Да это мнительность сознания, омраченного болью. Скорее всего ничего похожего и не было.
Лиля очень повзрослела… Как мог он подобным образом вести себя? Может быть, отстранял память о школе, понимая, что возврата к ней нет? Но при чем тут Лиля? Обидел человека…
Он неудачник в личной жизни. Не зря сбежала от него жена. И мамочка уводит свою Доротею. Очень нужна ему эта кукла. Лиля в миллион раз лучше…
Максим сейчас впервые увидел не лупоглазика Лилю, а красивую девушку. Ведь это она писала ему письма в армию и вот нашла в госпитале. А он оттолкнул… За что?
Максим пытался найти себе оправдание и не мог. Невыносимо жгло у виска. Мучительно чесалась рана под гипсом, разболелось сердце. После нового укола наркотика Максим впал в забытье. Ему привиделся Лилин класс. Вот она выходит к доске отвечать… Может быть, это десятый… Нет, никогда никакого класса не будет…
Когда ему станет лучше, он напишет Лиле письмо, извинится за свое дикое поведение… Она должна понять…
Дней через пять после прихода Лили в девятнадцатой палате появился Константин Прокопьевич Костромин. Он походил на подростка с вытянутым вперед лицом. Халат на профессоре почти достигал пола.
— Ну, как дела, величайший? — была его первая фраза.
Васильцов несказанно обрадовался этому появлению, сел на кровати.
— Здравствуйте, Константин Прокопьевич. Почему величайший?
— Так латинисты толкуют ваше имя. Надо поддержать репутацию имени.
Максим, помрачнев, приподнял покалеченную руку:
— Поддержишь.
Васильцов еще в студенческие годы полюбил своего профессора. Ему нравились экспромты Константина Прокопьевича на лекциях, он никогда не был привязан к конспекту. Нравились те минуты озарения у доски, когда Костромин вдруг увлеченно устремлялся по новому пути.
Он всегда будоражил студенческие умы, вовлекал их в поиск. Мог процитировать поэтическую строку, монолог из Корнеля, утверждал, что в математике, как в музыке, есть свои ритмы — только надо их уловить. Рассматривая скульптуру, говорил о способности таланта отсекать все лишнее для выявления красоты. Приводил слова Фрэнсиса Бэкона: «Наука часто смотрит на мир взглядом, затуманенным всеми человеческими страстями».