Чтение онлайн

— Вепырь, этот пидыр на меня зырит! — заходился комментатор. — Ну, все! Подгребайте!

Мне предстояло стать жертвой гомофобии. А я ведь даже не надел этот лапсердак с хасидского Умницыного плеча, по-бабски застегивающийся на левую сторону. Совсем уже несправедливо. Я вздохнул и приготовился отступать с боем.

— О… Вепырь, обожди! Тут деушки… Дифчонки, стойте, я щас… Я его потом замочу… Дифчонки, подождите!!!

Девушки в пирсинге и перьях с энтузиазмом стали его ждать, а я, борясь с инстинктом самосохранения, который требовал немедленно стянуть пейсатую кипу, зашагал через строй, переполненный гоготом, пивом, лексикой и назревающим мордобоем.

— Вива, Мутант! — хрипло похвалили меня метров через сто. — Ты, главное, не замедляйся. Они тормозят от неформата. Пошли, пошли…

К мне присоединилась тень. Человек в черном. Я оглянулся. Тень курила трубку. В качающемся полумраке аллеи других особых примет не проступало. Светик посоветовала:

— Колпак сними, уже мона. И давай, валим.

Я запихнул кипу в карман и поинтересовался куда мы валим.

— А одновалентно, — прогудела Светик. — Кафе себе можешь позволить? То есть нам?

— Могу, — сказал я.

Мы уже поднимались по ступенькам, выносящим наши души из этого несостоявшегося чистилища ряшек на поверхность, к забору вокруг сгоревшего Манежа. Молча спустились в метро.

Там, пока мы ехали «в одно место, где люди клубятся», я Светика и рассмотрел, специально для этого сев не рядом, а напротив. Тонкий, казалось запутавшийся в черных балахонах, юнисекс. Лицо и кисти были абсолютно меловые, на пальцах блестело много серебряных колец, прямо как у моей племянницы, страдающей сорочьей привязанностью к фенечкам и бусам. Но у Ирочки избыточность была цветной, южной, а не театральной и графичной. Трубка привычно грела ладошку Светика, ясно было, что это ее законное место, то есть эпатаж был застарелый. Глаза у Светика были вполне иерусалимские, большие и печальные, с нехорошими всплесками взгляда, которые она дарила окружающим. Мне захотелось нарисовать на ее впалой щеке слезу и переименовать в Пьеро. А еще я попытался составить из нее и Умницы хоть что-то целое, да не смог. Лет ей было на вид от 18 до 30. Волос у Светика почти не было, так, пепельная недельная щетина. Из под широких штанин торчали тоненькие щиколотки, тонущие в тупорылых черных ботинках с заклепками и подковками, типа десант-из-преисподней. Тут Светик повернула ко мне грустную мордочку с ало начерченными губами и через проход поинтересовалась грудным басом а-ля Вера Панина:

— Налюбовался, Мутант?

Услышавшие свидетели уставились на меня с физиологическим интересом, явно ища нечеловеческие отклонения во внешности. Я отвернулся. Интересно, есть ли периодичность у моих идиотских ситуаций. И, главное, с чем или с кем она связана. А Светик, резко рванувшись из положения покоя, вдруг шлепнулась на освободившееся рядом со мной место и прохрипела в ухо:

— Проскань, Мутант. Видишь, у людей особый взгляд. Терпеливо-отключенный. Этта патамушта — метро. Биороботы на зарядке. Вкликался? И куда девается это терпение на поверхности? Выходит, терпение, оно как древняя мумия, Мутант.

Приехали. Мой «Светик в туннеле» оказалась шизофреничкой. То-то я сразу Ирочку вспомнил с ее заморочками. А Светик покосила ведьминым оком, что-то внутри меня прочитала или просчитала и панибратски пихнула плечом:

— Не сцы, Мутант. Я не шизофреник, я поэт! Впрочем, тебе от этого не легче. Да и мне — тоже.

Насчет «поэта» вполне могло сойти за бред, но Светик привела меня в «Билингву», оказавшуюся литературным кафе. В зале на первом этаже билась в легкой стихотворной истерике какая-то поэтесса, а человек сто слушателей ей сопереживали. Пока Светик замешкалась у стойки-прилавка, здороваясь с похожим на библиотекаря продавцом, выступление закончилось стихотворением, «написанным минувшей ночью под впечатлением сообщения о трагической гибели героической женщины, неистовой Ревекки Ашкенази». Называлось оно «Да отмстится!» Я растерялся, и меня оттерли от Светика, которую тут же увлекли на второй этаж обмывать какую-то подборку. Светик, правда, успела бросить мне:

— Подгребай, вызволишь.

Острую мою тревогу она, может, и сняла, но почему поэтесса не может быть по совместительству шизофреником?

Я, вслед за стайкой баловней муз, поднялся по темноватой лестнице на второй этаж. Весь клуб был похож на сплошное закулисье с метастазами театрального буфета. Я дождался, пока компания рассядется за столиком и, решительно выдвинув нижнюю челюсть, потянул Светика за локоть:

— Простите, господа. У нас важный разговор.

— А у нас?! — возмутился кто-то.

— Вы спонсор? Как вас зовут, спонсор?!

Я подумал, пожал плечами и кивнул. Я был сама простота. Светик хмыкнула и успокоила:

— Я ща.

Мы поднялись на третий этаж и там обнаружился неожиданно большой темный зал. На столиках горели свечи. Вполне можно затеряться. Да и Светик при свечах сразу стала живописнее.

Но, едва мы сели, к нам на огонек припорхнула поэтесса с первого этажа. И, потыкав в меня зубочисткой взгляда, словно проверяя на готовность, стала ласково пенять Светику, что та не поделилась какой-то важной информацией, не пришла на ее выступление, пересказала Эдику их разговор, причем совсем не так, как надо и еще много чего в списке было. Я отключился. Светик, кажется, тоже, потому что она смотрела сквозь и вставляла где надо и где не надо лаконичное «Да лана».

Потом стали подтягиваться еще какие-то участники Светикиной жизни.

Через час я доел свой второй ужин. Столик уже слился с соседним. Светик явно перебрала. Изредка она вспоминала обо мне и говорила:

— Я ща.

Когда мне в пятый раз предложили спонсировать «совершенно оригинальный проект», я просто поднялся и утащил Светика. Она хихикала.

Важный разговор у нас состоялся на улице, мы нашли скамейку и сели покурить. Было промозгло. Светик пыталась набить трубку, движения и фразы у нее получались неровные, с паузами. Было понятно, что в данный момент трубка для нее — самое главное. Однако вскоре Светик с трубкой справилась, и речь ее стала связной и почти вменяемой.

Мне было сообщено, что мы теперь одна стая, прайд, свора, охотящаяся на Эфраима Плоткина, мужа, отца двоих детей и того еще мамзера. Почему мамзера? Да потому что этот сукинсын желает плодить мамзеров посредством матки собственной, практически бывшей уже жены, поэтому развод ей не дает, а нарочно затерялся на необъятных просторах России, но скорее всего в Москве. И наша стая будет бежать по его следу. Светик будет этот след вынюхивать, а мне всего-то и останется, после того как Светик его вычислит, пасти Эфраима-мамзера до появление нашего рава. А это может быть долго, потому что наш рав — человек занятой. А деньги, межпроч, невъебенные, я получу после того, как Эфраим даст жене гет. Патамушта Фима сказал, что недеццкий аванс ты уже получил, а голодный мент охотится лучше сытого, а тем более, пьяного.

— А может не надо долго ждать «нашего занятого рава», — предложил я, прикинув, что оставшихся денег мне надолго не хватит. — Может, мы сами доступно объясним Эфраиму-мамзеру, что он не прав. И получим свою волчью долю от сэкономленных командировочных «нашего рава»?

— Не вкликался, — констатировала Светик. — Фонд Гольдфарбов это ж не троян моржовый. Это форматная организация. А формат их — квадрат. Ы?

В ответ на призывный требовательный взгляд я рефлекторно выпрямился. И попробовал оправдать надежды: