Чтение онлайн

Та прижалась к Андрею.

— Хо–хо, — присвистнул от удивления Григорьев.

Тем временем съемки закончились, маньеристы и киношники отправились в гости к оператору фильма «Киттаб–аль–Иттихад» — развязному малому по прозвищу «Рыба». Последний жил в двухэтажном коттедже на Большом фонтане — издалека бросались в глаза окна, увитые плющом, причудливые зеркальные флюгера, деревья парка и столь редкие в наши дни печные трубы. Внутри коттеджа бегали доги и императорские пингвины, шумели озонаторы. В зале били крохотные фонтаны — миниатюрные копии петергофских. В ванной на табурете сидел скелет мамонтенка.

Кто–то из гоп–компании включил видик, на экране которого совершалось эротическое действо; присмотревшись, Константэн понял, что это сцена ««Группенсекс на «Пичинче»» — Зизи, Мими и Лулу, веселые девчонки из добрынинского романа, вытворяли на экране такое, что даже видавший виды знаменитый режиссер Григорьев покраснел и смутился.

Одесские девушки Люся, Нюся и Муся, игравшие в этой сцене, сидели с ним рядом и как бы невзначай задевали его жаркими телами, лукаво при этом переглядываясь. Не выдержав этой скрытой атаки, режиссер принялся было за ними ухаживать, но одесситки сразу изменили политику и сделали строгие лица. Муся пробасила: «Люби нас, ходи мимо».

Возбужденный Константэн стал высматривать себе новую жертву. Вскоре она нашлась, на этот раз в образе славной блондиночки, игравшей в фильме астраханскую красавицу, тайную любовь Андрэ. Женщина была на редкость скромна и элегантна, и режиссер стал думать, как завязать с ней беседу.

Тут Рыба выставил на стол бутылку «Клико», приглашая всех попробовать старинный напиток. Так вот, Григорьев, глядя на красотку, придвинул эту бутылку к себе, налил полный бокал, выпил, затем увлекся и опустошил всю бутылку.

(Как сказал бы Александр Грин, юнкер в данном случае «поступил внушительно, непонятно, и этим поставил себя выше других» — автор.)

Зато красотка обратила на Константэна внимание. Более того, подсела к нему поближе и, показав в улыбке ослепительно–белые зубы, спросила с легким польским акцентом:

— Наверное, вас тут никто не перепьет?

— Нет, — выпучив глаза, ответил знаменитый режиссер.

Красавица, не глядя ему в глаза, игриво предложила:

— Давайте знакомиться! Меня зовут Джинестра!

— Я уже где–то слышал это имя, — сказал Константэн, обнимая Джинестру за плечи.

— Так раньше называлась Одесса, — закурив, сообщила женщина.

— Джинестра! Красиво. Милая, расскажите о себе.

— А что рассказывать? Школа, работа в журнале «Малятко», приглашение на съемки, а вас ведь зовут Константэн? Я вас сразу узнала. Боже, как я люблю ваши стихи и фильмы! — Джинестра потерлась щекой о колючую бороду Григорьева и мяукнула.

— Жан — Поль утверждает, — задумчиво произнес режиссер, — что любовь уменьшает утонченность женщины и увеличивает утонченность мужчины. Да, вы, женщины — существа непосредственные. А что, Джинестра, может быть, пригласите меня к себе?

— Вы хотите меня поборать? — прошептала блондинка.

— Как это? — не понял Константэн.

Она опустила глаза:

— Ну, заняться со мной любовью?

— А, погоди, сейчас скажу, — Григорьев открыл Шлегеля и прочитал красавице следующий пассаж: «Любовь есть неразличение между влечением и фантазией».

Они прошли аллею широколистых катальпов и осторожно прокрались к ней в дом. Все остальное он видел, как сквозь изломы хрусталя — свечи, буковая кровать…

Раздетая Джинестра оказалась необычной девушкой: у нее (неразборчиво в рукописи), с другой стороны, не было (неразборчиво в рукописи), и наконец (неразборчиво в рукописи).

— А где же (угол рукописи оторван)? — спросил потрясенный юнкер.

Красотка засмеялась и расстегнула молнию на его джинсах:

— Не волнуйся, милый! Я дам тебе больше наслаждения, чем все женщины вашей Земли вместе взятые.

— Так ты сама откуда? — вскричал Константэн.

— Обещай, что никому об этом не скажешь, — потребовала новая подруга Константэна, выходя из воды залива полчаса спустя.

— Даже друзьям? — удивился Константэн, бросавший камешки в лунную дорожку.

— Они сами все узнают, и очень скоро, — Джинестра погладила его по волосам и села рядом. — Я прилетела оттуда, потому что нашей цивилизацией была зафиксирована сверхмощная интеллектуальная вспышка на Земле. Так я оказалась в Москве и вышла на ваш Орден. Я обязана всячески содействовать вам.

— С какой же целью, если не секрет?

— Не секрет. В последний раз подобная вспышка была зафиксирована в эре «лямбда» на Тральфамадоре. Мы установили контакт с этой цивилизацией и сейчас практически породнились. Нужно ли говорить о пользе подобных контактов?..

— Нет! — горячо вскричал Константэн. — Эх, породнимся!

И, схватив на руки инопланетную подругу, он закружился с нею вдоль по берегу, отлично видимый со всех сторон Вселенной.

Снилась бумага, пожелтевшая от времени: «3-й артиллерийской бригады капитан Григорьев состоял слушателем Императорской Николаевской военной академии (Санкт — Петербург) и по случаю общей мобилизации он 19-го июля отчислен в свою часть, что подписью с приложением казенной печати удостоверяется… Полковник такой–то… Столоначальник, коллежский советник такой–то… 25 сентября 1914 года».

Снился вальс, нежный старинный вальс — он звучал в ломоносовском Нижнем парке: солнце стекало вниз по блистающим медным трубам, чуть громче вальса звенели аксельбанты; толпы праздногуляющих вслух прочитывали письма из действующей армии, — даже качаясь в лодках, незаметно уплывших на середину пруда и как будто улыбающихся. Дамы охали и, покусывая стебли цветов, задумчиво глядели в воду.

Такова декорация первой части моего сновидения, где, впрочем, как и наяву, декорации быстро меняются. Я — капитан Григорьев, и я стою у Манежа в ожидании возлюбленной. Она запаздывает, не хочу гадать почему. Холодно раскланиваюсь с проходящим мимо поручиком Лунычем. Я его терпеть не могу, все вспоминается прошлый четверг, когда, напившись пьяным, поручик читал собравшимся у меня офицерам свой грязный роман «Губы Вселенной».