Нелюдь
Шрифт:
— Не обижайся на меня, ладно? Мне просто ужасно захотелось увидеть, как ты улыбаешься…
Пару десятков ударов сердца я вглядывался в ее лицо и искал хоть какие-то признаки неискренности или лукавства. И не нашел. А когда она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза, я неожиданно для себя сказал ей спасибо…
— Спасибо, Мэй… — дернув меня за большой палец, улыбнулась она. — И перестань называть меня на «вы»!
«Пятьдесят ударов батогами или усекновение языка…» — мелькнуло в голове.
Видимо, леди Мэйнария вспомнила то же самое, так как стрельнула взглядом в сторону Лобной площади и зябко поежилась:
— Но только не на улице, ладно?
Вместо ответа я подошел к двери лавки и потянул ее на себя:
— Прошу, ваша милость!
… Увидев родовое кольцо рода д'Атерн, портной, впавший в ступор при виде Бездушного, мгновенно пришел в себя и… забыл про мое существование — он дважды сложился в поясном поклоне, расплылся в ослепительной улыбке и сложил пухлые ручки на объемистом животе:
— Вседержитель смотрит на вас, ваша милость: вы пришли к человеку, который способен пошить для вас все, что угодно! Начиная от бального платья, в котором вы очаруете даже его величество короля Неддара, да хранит его Бог-Отец, и заканчивая нарядом для прогулок инкогнито, в котором вас не узнает даже родной отец…
При упоминании о погибшем отце леди Мэйнария закусила губу, потом тряхнула головой и улыбнулась:
— А этот самый человек умеет шить быстро?
Лаун Чернобородый затряс головой:
— Умеет, ваша милость: не далее, как прошлой осенью он сшил для графини Ирригард совершенно потрясающий охотничий костюм, всего за одну ночь!
Леди Мэйнария удовлетворенно улыбнулась и повернулась ко мне:
— Иди… Только ты там недолго, ладно?
Я кивнул, потом многозначительно посмотрел на двух дюжих мужиков с нашивками гильдии охранников, подпирающих стены по обе стороны от прилавка, и, дождавшись правильной реакции на свой взгляд, вышел на улицу…
… Без баронессы д'Атерн залитая солнцем улица показалась мне тусклой и холодной. А взгляды уставившихся на меня прохожих — в разы более ненавидящими, чем обычно. Мысленно усмехнувшись такому ощущению, я спустился с невысокого крыльца, мрачно зыркнул на недостаточно быстро посторонившегося мужика и побрел в сторону Черной Слободы — пристраивать кольца с ожерельями.
Первые минут десять отсутствие леди Мэйнарии было еще терпимым. А когда я свернул на улицу Висельников и наткнулся взглядом на рыжую шевелюру какой-то мордастой тетки, у меня оборвалось сердце — я явственно ощутил, что с каждым шагом удаляюсь от единственного человека, увидевшего во мне Свет. И пытающегося хоть как-то скрасить мое существование.
«Я недолго…» — переиначив ее просьбу, пообещал себе я, с трудом оторвал взгляд от рыжих волос и прибавил шагу…
…Увы, «недолго» не получалось — во второй половине дня часть Ремесленной слободы, примыкающая к ярмарке, превращалась в одно сплошное людское море, и двигаться быстрее стиснутого заборами потока было почти невозможно. Поэтому минут через десять непрестанной толкотни я почувствовал, что закипаю.
Меня бесило абсолютно все: телеги, которые приходилось обходить, старики и старухи, еле переставляющие ноги, отвращающие знаки, на которые я никогда не обращал внимания, и даже стражники: увидев мой посох, они окидывали взглядом толпу вокруг меня и, не найдя ни жертвы, ни ключа, равнодушно отводили взгляды! Тем самым напоминая мне о леди Мэйнарии и о том, что в мое отсутствие ее «охраняют» люди, которые не имеют к ней никакого отношения!
«Тащить ее в Черную слободу было бы намного опаснее…» — попробовал успокоить себя я. Но неудачно: вместо того, чтобы дать мне успокоение, эта мысль разожгла ненависть к тем, кто мог косо посмотреть на баронессу. Или, не дай Двуликий, прикоснуться к ней пальцем.
В общем, к моменту, когда я пересек границу городского дна, я пребывал в состоянии неконтролируемого бешенства. И это сразу же сказалось на скорости моего передвижения: обитатели Черной слободы, привыкшие чуять угрозу за перестрел, убирались с моего пути раньше, чем я их замечал; вышибалы таверн, не боящиеся никого и ничего, заходили внутрь охраняемых заведений или отводили взгляды. А те, кого Всевышний сподобил выйди из дому в тот момент, когда я проходил мимо, влетали обратно. И с грохотом захлопывали двери, искренне надеясь, что это оградит их от моего гнева…
… Искомое — лавка с покосившейся вывеской, на которой была намалевана зажженная свеча — нашлось на улице Дохлой Собаки. Пятно от краски, поставленное рядом с подсвечником и напоминающее ключ, лежащий бородкой вверх, почти выцвело. Однако исправно сообщало посвященным, что в этой лавке готовы купить краденое. Причем по очень хорошей цене.
«Посмотрим…» — мрачно подумал я и вошел внутрь.
Увидев меня, здоровяк, стоящий за прилавком, заваленным свечами разной толщины и размера, нервно сглотнул и растерянно захлопал глазами:
— Вам… э-э-э… с-свечей?
Вместо ответа я сложил пальцы левой руки в замысловатый знак, некогда показанный мне Роландом Кручей, и дважды моргнул левым глазом.
Серый недоверчиво посмотрел на меня и, довольно быстро сообразив, что сомневаться в словах и жестах Бездушного вредно для здоровья, залепетал:
— А-а-а!!! Н-ну, и ч-что у вас там есть?
Я полез за пазуху, вытащил сверток с трофейными драгоценностями и положил его на прилавок.
— М-можно посмотреть?
— Угу…
— С-сейчас…
Минуты две в лавке было тихо: скупщик старательно изучал камни, закатывал глаза и шевелил на редкость толстыми губами. А потом принял решение — ожерелье с рубинами переместилось к его локтю, а остальное пододвинулось ко мне:
— Это взять не смогу: не хватит денег…
— Сколько дашь за ожерелье? — поинтересовался я.
Здоровяк вытер вспотевший лоб и, давясь словами, прошептал:
— Шесть де… десятков и с-семь… в-вернее, даже во-о-осемь… желтков…
Сумма была более чем приличной: на эти деньги можно было прожить в «Королевском Льве» еще пару десятин. Почти ни в чем себе не отказывая. Поэтому я согласно кивнул: