Немцы в городе
Шрифт:
– Деньги!
– Деньги!
– Деньги! – кричали все вразнобой.
– Деньги! – кричал Викентьич.
– Деньги! – кричал я, с радостью обнаружив, что мой возросший вес позволяет мне расталкивать народ не хуже, чем здоровяку сварному. – Я их честно заработал, можете спросить у кадровика!
– Тихо, я сказала! – заорала за стеклом кассирша. – Быстро заткнулись все, кому говорят!
Все неожиданно послушались. На несколько секунд воцарилась такая тишина, что опять стало слышно, как из кассы поет Лещенко: «Прощай и ничего не обещай, и ничего не говори… а чтоб понять мою печаль, в пустое небо па-а-асма-а-атри-и-и»…
– Денег, говорите, захотелось? – прокричала кассирша.
Она поднялась и только сейчас я смог получше ее разглядеть. Довольно миловидная, только слегка рыхловатая, с лишним весом. И у нее оказались золотые зубы, кажется, два или три, из верхних, левее центральных резцов.
Тетка отодвинула от окна узкий столик, на котором вела учетные записи, переставила на его место табуретку, на которой только что сидела, тут же запросто, как профессиональная гимнастка, одним прыжком вскочила на нее без помощи рук, и я увидел, что на ней темный, с юбкой, костюм.
– Вот вам деньги! – выкрикнула тетка, поворачиваясь к нам задом и задирая юбку.
А чтобы мы могли лучше все разглядеть, нагнулась, выпятив здоровенную, всю в мелких и крупных бугорках и ямочках, задницу. На ней были большие трусы с желтоватым, как у той ткачихи, застиранным пятном, ровно по центру, ближе к промежности.
– Во! Видали! – Она смачно шлепнула себя ладонью и задница заколыхалась мелкой рябью быстро прокатившихся по ней волн. – Получите и распишитесь!
«Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды; но лишь теперь понятно мне, что это были я и ты»…
– Это что за хуйня такая! – заорал наш сварной, расталкивая разинувших рты работяг. – Да подвиньтесь вы, кому сказано!
Он размахнулся и так долбанул кувалдой в окно, что осколки стекла брызнули во все стороны, а в следующий миг железная колотушка саданула прямо по одной из центральных арматурин решетки и та затрещала, подалась назад, а сверху посыпалась штукатурка. В меня угодило несколько стеклянных брызг, кажется, рассекло кожу на лбу и левую щеку, но мне было не до таких мелочей. Тетку словно взрывной волной скинуло с табуретки – наверное, не устояла от неожиданности. Она неуклюже брякнулась на пол и так и осталась лежать с задранной юбкой, глядя на нас бессмысленными глазами.
– Серега, чего рот раззявил! Держи, чтобы не амортизировало.
К решетке подскочил слесарь, растолкал двух-трех бездельников, просунул лом между прутьями, уперся им в стену, подвигал туда-сюда.
– Готов!
Сварной размахнулся и с такой силой шибанул по решетке, что та с треском вырвалась из бетонного обрамления и провалилась внутрь, зависнув на единственной устоявшей, выгнувшейся арматурине. Наверное, в отличие от остальных, она была приварена к чему-то металлическому в стене.
– Деньги давай!
В образовавшийся проем ломанулись, конечно, все разом и, конечно, только помешали друг другу. Возникла куча-мала и около полуминуты народ молча мутузил друг друга, нанося удары, царапаясь, лягаясь и вырывая подставившимся волосы. Дрались молча, слышалось только пыхтенье и звуки затрещин. Я свалил кого-то ударом правой, но больше размахнуться мне не дали; более того, у меня выдрали здоровенный клок волос, дали сзади чем-то острым по голове, а потом чьи-то растопыренные пальцы с длинными, крашеными перламутром ногтями смазали по правой щеке и я почувствовал, как по ней потекло что-то липкое.
Я, насколько позволяла скученность тел, развернулся, чтобы посмотреть, кто это сделал, и увидел прямо перед собой ту красотку из отдела кадров, яростно отбивающуюся от мужика в светлой рубашке.
«Лай-ла, ла-ла-ла ла-ла-ла ла-ла-а-а, ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-а-а-а», – подключились к Лещенко девицы из подпевки.
– Девушка, давайте познакомимся! – закричал я. – Помните меня? Я приходил на этой неделе в отдел кадров!
Расправившись с мужиком, располосовав ему всю физиономию, девица повернулась ко мне, улыбнулась, но только я успел обрадоваться, что она меня узнала, как уловил летящие в глаза перламутровые пальцы и едва успел зажмуриться.
– Твою мать… – прорычал я, отмахиваясь наугад, потому что кровь из разодранных век мгновенно залила мне глаза. Мой кулак попал во что-то, по ощущениям это был чей-то нос, потом мне удалось раскрыть один глаз и я обнаружил свою красотку лежащей на полу с окровавленным лицом. Ее уже вовсю топтали дерущиеся, а ноги девицы были босыми – видимо, потеряла в драке свои остроконечные «лодочки».
Я получил удар по корпусу, затем кто-то сильно меня толкнул и я, взмахнув руками в попытке схватиться за воздух, не сумел сохранить равновесие и грузно осел на пол. Видеть удавалось с переменным успехом – то одним, то другим глазом, иногда двумя сразу.
– Вот они, денежки! – закричал за окном сварной.
В кассу пробрались три человека – сварщик, слесарь, которого, оказывается, звали Серегой, и мужик в синей малярной робе. Мужик, загнав визжащую кассиршу в угол, вовсю мял ее бугристую задницу, а наши кувалдой и ломом раскурочивали большой, в рост взрослого человека, сейф.
Взломав главную дверцу, они вцепились в стальную махину, напряглись, и увесистая коробка грохнулась на бок так, что под ногами ощутимо дрогнул пол. Дверца распахнулась и изнутри посыпались пачки денежных купюр разного достоинства, перевязанные специальными банковскими ленточками или просто аккуратно уложенные кирпичиками.
– Эй, народ, лови зарплату! – крикнул Серега.
Он нагнулся, подобрал несколько пачек и швырнул их в окно. К нему присоединился сварной, и вскоре пачки полетели в нас одна за одной. Некоторые долетали в целости, какие-то разъединялись на лету, и вскоре все пространство перед кассой было усеяно разноцветными денежными знаками самого разного достоинства.
Народ прекратил драться и стал лихорадочно хватать разлетевшееся по полу добро. Мне повезло, что я так и остался сидеть, не пытаясь подняться. Пользуясь своим преимуществом, я нашарил несколько пачек, не глядя рассовал их по карманам, а потом кровь перестала течь по векам, зрение вернулось, и я принялся собирать отдельные бумажки, отбивая тянущиеся со всех сторон руки.